Михаил Зуев-Ордынец – Свинцовый залп (страница 7)
— Робя, вали через тын! — взмахнув снятой шапкой, крикнул Афанасий.
Работные побежали к заводским валам и минуту спустя облепили высокий частокол. Первуша обернулся к стоявшему в одиночестве Дебердееву и погрозил издали кулаком:
— Ужо встретимся, купец! Жди гостей на завод!
И не спеша пошел к заводскому тыну.
…Их было трое, лежавших на лужайке, поросшей щавелем и просвирником, трое дебердеевских рабочих: литейщик Афанасий Первуша, засыпка Пров Кукуев и углежог Непея.
— Беспокоюсь я, — сипел простуженно Непея, — ладно ли мы место засады выбрали?
Первуша озабоченно поднял голову. Его лицо с опаленными ресницами и бровями, потрескавшееся от жара плавильных печей, походило на черствую ржаную лепешку.
— Ничего, место усторожливое, — ответил он, раздвинув рукой ветви орешника. — Лучше места не найти.
Тракт, перекинувшись через седловину Чирьевой горы, вплотную подошел к берегам Белой. В этом опасном месте тракт был перегорожен завалом из необхватных сосен, валежника и крупных камней.
— Разве пройти им здесь? — улыбнулся Афанасий. — Застрянут, голову кладу. А пред завалом я тракт «чесноком»[12] посыпал. То-то запляшут их кони!
— А кто колокол охраняет? — спросил Пров Кукуев. — Наши, чай, лешманы-объездчики?
— Коли б они, сполгоря было! — озабоченно ответил Первуша. — Купец-подлец драгунов на завод вызвал. Вот какая штука, шабры!
— Едут! Ей-бо, едут! — заорал вдруг Непея.
Первуша, поднявшись на колени, поглядел поверх кустов на тракт. Из-за ближнего поворота выползла длинная, окутанная пылью змея. Зоркие глаза Первуши различили желтые мундиры трех драгунов головного дозора, настороженно оглядывавших придорожные кусты и скалы. В саженях ста сзади дозора ехал офицер, устало завалясь в седле. А еще в сотне саженей за офицером с рокочущим шумом, похожим на ворчание далекого грома, двигалось что-то огромное, неуклюжее. То на особом возке везли колокол. В возок было впряжено тридцать лошадей гуськом, по три в ряд. Издалека были слышны крики погоняльщиков и хлопанье кнутов. Остальные драгуны конвоя рассыпались желтыми точками и по бокам и сзади возка с колоколом.
— Они, — сказал Первуша, отводя от тракта напряженные, застланные слезами глаза. — Пошли вниз, робя. Встречать будем!
Под горой, у завала, лежали дебердеевские работные, вооруженные медвежьими рогатинами, самодельными пиками, вилами-тройчатками и топорами углежогов, тяжелыми, на длинных топорищах. Ружьями было вооружено не более десятка рабочих. При появлении Первуши и двух главарей разговоры смолкли.
— Едут! — строго сказал Афанасий. — Как крикну — вылетай разом. Скопом! А я пойду гостям хлеб-соль подносить!
Он озорно, по-ребячьи, улыбнулся и, опираясь на молодой дубок, окованный в комле железом, полез на завал. Увидев его, дозорные драгуны повернули и галопом помчались к офицеру. Тот вытащил из седельной кобуры длинноствольный пистолет, осмотрел кремни и вместе с дозорными поскакал к завалу.
— Кто это нагородил здесь! — крикнул он, остановив коня.
— Ваше благородьичко, — просительно заговорил Первуша, — мы, то ись дебердеевские работные людишки, до вашей милости с просьбой. Отдайте нам колокол, что в Уфу-город везете. Товарищ нам, Митька Диков, в ем смерть нашел, в сплаве сгорел. Желательно нам в землю его зарыть, чтобы схоронить честь по чести.
— А больше вам ничего не желательно? — улыбнулся недобро офицер и начал осторожно поднимать пистолет. — Уйди с дороги, холоп! По кандалам соскучился? Уйди!
— Ишь, как запел! — тоже улыбнулся зло Первуша, следя за драгунами, стягивавшимися к завалу. — Вы, дворяне да заводчики, железные носы, заклевали нас, черную кость. Да ладно уж, рассчитаемся коли-нибудь!
— Сейчас и рассчитаемся! — крикнул офицер. Пуля свистнула, оторвав Афанасию мочку уха.
Выстрел офицера словно оживил завал: он ощетинился пиками, рогатинами, вилами.
— Бей царицыно войско! — взмахнув дубком, первый спрыгнул на тракт Первуша. За ним посыпались работные.
Драгуны дали залп из карабинов. Им недружно ответили ружья работных. А перезарядить карабины драгуны не успели. Пока продули стволы, пока вытащили из гнезд шомпола, схватились за лядунки — работные уже навалились.
— В сабли! — крикнул офицер, поднимая на дыбы своего злого горбоносого «киргиза». Но кони драгунов, напоровшись на «чеснок», лягались, давали свечки, вертелись, не слушаясь шенкелей и поводьев, и подставляли всадников под удары врагов. А работным, обувшимся в поршни из толстой кожи, «чеснок» был не страшен. Свалка, окутанная пылью, то подкатывалась к береговому обрыву, то снова жалась к Чирьевой горе.
Офицер как привязался к Первуше, так и не отставал от него. Тяжелый офицерский палаш наносил короткие, быстрые удары, но или промахивался, или встречал его дубок. Улучил, наконец, момент для удара и Первуша, ахнув пудовым дубком с широкого размаха. Он метил в шляпу офицера, а попал на шею коня. Выпучив глаза и оскалив зубы, конь прянул назад. Один только миг видел Афанасий две пары глаз, обезумевших от боли, — человека и коня.
Первуша устало смахнул пот со лба и подошел к краю обрыва, но увидел только круги, расходившиеся по волнам Белой.
Афанасий обернулся. По тракту носился десяток, не больше, драгунов на взбесившихся лошадях. Работные ловили их и, сдергивая с седел, бросали через голову на землю. Так бабы в жнитво, хватая за свясло, перебрасывают за спину готовые снопы. И дюжие работные, играючи сажавшие в печь четырехпудовые крицы, без труда расправлялись с драгунами.
Бой затихал…
Стратон замолчал, глядя на пепельно-белые облака, повисшие над Чирьевой горой.
— А дальше как дело было, Стратон Ермолаич? — не утерпев, спросил я.
— Как дальше дело было, точно не скажу, — ответил лесник. — По-разному в народе говорят. То будто бы разбили рабочие колокол на куски и похоронили под Чирьевой горой, а то будто бы сбросили в отработанный рудник вон там, в безымянной пади. А говорят и совсем другое: сняли будто с колокола цепи да канаты и свергли его в Белую. Вечный-де покой усопшему будет на дне речном, а река колокол-могилу песочком занесет. Уветливая и пристойная могилка будет! Точно никто не знает, но коли здесь где-то Митяй похоронен, то и назвал народ омут, что под Чирьевой горой, Колокольным. Видите его, омут?
Я долго смотрел на пенистый водоворот…
Вызывайте 5… 5… 5…
В костре сливались и шипели огненные змеи. Иногда там звучно потрескивало, и раскаленные угли стреляли в снег. Около костра оттаивали две банки английских мясных консервов и большой кусок сыра. Чуть дальше стояла в снегу коробка шоколада, тоже английского, с рельефным изображением бородатого короля на плитках. Консервы, сыр и шоколад — плата палачам. Их двое: Прошка Зырянов, сын архангельского лавочника, пристроенный папашей на спокойную и безопасную службу в офицерских денщиках, и фельдфебель Внуков, бывший архангельский старший городовой. Они сидели на ящике из-под галет, а к ногам их собачонкой жался «максим», в приемник которого фельдфебель заправлял ленту. За спинами денщика и фельдфебеля стояли, курили и смеялись комендант радиостанции «Югорский шар» поручик Синайский, немолодой, сутулый, без офицерской выправки, и Швайдецкий, начальник метеорологической службы, он же инженер рации. Канадская меховая куртка с золочеными вензелями какого-то ведомства на плечах, стеганые на гагачьем пуху брюки, высокие желтой кожи сапоги и вязаная шапочка с помпоном делали Швайдецкого похожим на английского офицера.
За инженером и поручиком зябко переступало с ноги на ногу «пехотное прикрытие» станции — отделение кое-как обученных юнцов из добровольцев.
А по другую сторону костра пятеро били заступами и ломами крепкую, как камень, промерзшую землю тундры. Им было жарко. Они расстегнули полушубки, сбросили шапки, и от волос их на морозе шел пар.
Свивались в клубки и злобно сипели в костре огненные змеи; холуй Прошка, не утерпев, уже жевал шоколад, с чавканьем и сопеньем обрызгивая королевскую бороду; ехидно похохатывал Швайдецкий. Железо заступов и ломов звенело о вечно мерзлую землю.
В костре выстрелило особенно гулко, и крупный уголь, прочертив длинную траекторию, упал в снег, не долетев до пятерых, копавших себе могилу. Никита посмотрел удивленно на дымившийся и шипевший в снегу уголь и бросил заступ.
— Гады! Покурить перед смертью не дали!
Он сел на сугроб и запел сквозь зубы:
Никита был родом из Архангельска, корабельного города. До войны носило его по свету и под парусами и под парами, побывал он в знойно-пыльном Каире, солнечно-веселом Марселе, дождливом Сиднее, а в Нью-Йорке дрался с полисменами и был доставлен на «коробку» в наручниках. Потом воевал на тральщиках, тонул в студеном Белом море, но отделался только испугом да насморком. Он знал земли, моря, жизнь и жадно любил их. А теперь вот — амба!
Сибиряк Матвей, кочегар «маневрухи», до солдатчины видел свет от семафора до семафора, а любил жизнь не меньше моряка. Но если приходится умирать — травить пар не будем, шалишь! Он посмотрел на брошенный Никитой заступ и воткнул лом в снег.
— Запарился. Отдохну хоть напоследок.
Озорной Сенька, туляк — «медная душа», до пятнадцатого года лудивший у Баташева самовары, отшвырнул свой заступ к костру, почти под ноги поручику.