Михаил Зуев-Ордынец – Свинцовый залп (страница 10)
Тихим золотистым светом затлелись лампочки пятикратного усилителя. Никита и Матвей подошли на цыпочках и стали около приемника.
Петр начал искать настройку Детского. Напряженно ловил трески и шорохи в мембранах. Свел раздраженно брови. Все то же, обычное: каркает что-то Карнарвон, шепчет биржевые бюллетени Эйфелева башня, тоненько насвистывает Науэн. И вдруг родился в мембранах новый звук. Запел высоко, напряженно, перетянутой струной.
— Пять… Пять… Пять… Говорит Детское… Слышим вас… Плохо, но слышим… Слушаем вас ежедневно… Держитесь, товарищи… Белым скоро конец… В оккупационных англо-американских войсках волнения. Наше наступление на Онегу развивается успешно… Не падайте духом. Свобода близка… До свиданья, дорогие товарищи.
Петр выключил приемник. Он был бледен, кусал губы.
Никита часто задышал и не то застонал, не то заскрипел зубами.
— Чего молчишь? — грубо крикнул он Петру. — Тут душа в ознобе!
— Детское ответило. Свобода близка, — сказал Петр и пересказал слово в слово передачу Детского. Затем снял наушники и долго молчал, охватив голову руками. А когда поднял голову, глаза его растроганно улыбались. — Дома побывал. Наши заводские трубы видел.
— Как это? — удивился Матвей.
— От Детского до нашего Колпина два шага. Видно. И Петроград видно, Исаакий. Знаете, какой город Петроград? Одних мостов четыре сотни. Был бы дома — в Питере побывал бы, — тихо вздохнул Петр. — Может, Ленина увидел бы. — Он встал и поискал глазами. — А Васюк где?
Васюк по-прежнему сидел в «кубрике».
— Ты слышал, Васюк? — пошел к нему Петр.
— Слышал, — ответил Васюк негромко. — Думаешь, я на Ленина не посмотрел бы? Ленин, он мужиков землишкой помалу оделяет.
— Не помалу, Вася. Как есть все отдает.
— Чо плетешь? Я не маленький, — совсем по-ребячьи обиделся Васюк, но поспешно отодвинулся, освобождая Петру место на нарах. — Нашу Тойму возьми. Округ нас монастырской-то пашни, может, две тыщи десятин, а может, и три. Отдай-кось всю-то мужикам! Тут и Ленин пробарышится.
— Ты мне веришь, Васюк?
— Для чо не верить? Верю, дядя Петя, — поднял парень на Петра внимательные и ожидающие глаза.
— Вот и верь, что Ленин всю землю мужикам отдаст. Что есть в России, всю!
Окончательная какая-то правда прозвучала в голосе рабочего, и Васюк улыбнулся доверчиво и успокоенно.
…Промерзшее колесико дверного блока визжало, но дверь не отворялась, вырываясь у кого-то из рук под ударами шторма. Четыре пары широко раскрытых, немигающих глаз уставились на нее.
— Это туляк! Сенька! — засмеялся облегченно Матвей и, подбежав к двери, налег на нее.
Дверь распахнулась. В моторную влетел веселый снежный вихорек, а за ним, как на облаке, вплыл Прошка. Прислонившись изнеможенно к стене, он начал отплевываться, будто наглотался воды. А за ним вошел и Семен. Встав за спиной денщика, он начал подавать руками непонятные какие-то сигналы.
— Буран трос оборвал. Было заблудился, — жалобно проскулил Прошка, выгребая из-за ворота снег, а туляк опять засигналил руками, показывая, что он разрезал напильником трос, а концы его закинул к чертовой матери. — Вот собачья служба, мать твою богородицу! — тоскливо, с растяжкой выругался отдышавшийся, наконец, денщик.
— Верно. По собаке и служба, — растянул Матвей толстые губы в брезгливой улыбке. — Зачем пожаловал, гостенек дорогой?
— Имею приказ господина поручика разогнать вас! Вахта остается, остальные марш каждый в свою помещению. Я проследить должон, — заносчиво сказал Прошка.
— Разогнать должон? — недобро переспросил Никита и, схватив с брезента огромный гаечный ключ, подбросил его на ладони. — А ежели тебя этим по кумполу? И отволокем подальше. Потом все скажут: заблудился и замерз.
Прошка попятился к стене и, стащив зубами рукавицу, расстегнул кобуру.
— Не балуй! — оскалил зубы Семен, не отходивший от денщика, и показал ему похожий на кинжал напильник.
— Бросьте, черти! — резко крикнул Петр. — Сейчас же бросьте!
Ключ и напильник звякнули об пол, а Никита вдруг присвистнул, гикнул, притопнул и пошел на Прошку в грозной, яростной пляске.
Денщик не спускал с него ополоумевших от страха глаз и не снимал руку с револьверной кобуры.
Шифровки искажали и путали, но не больше двух-трех за неделю, а задерживали часто — на сутки и даже на двое. Вечерами, работая одинаковой с Омском волной, «гадили эфир». А когда Омск или Архангельск, скомкав передачу, замолкал, являлось Детское, благодарило и подбадривало:
— Хорошо работали, товарищи… Мы слышали… Держитесь так месяц, два… Скоро белых вышибем.
— Не беспокойтесь за нас. Продержимся, — отвечал Петр. — Передайте товарищу Ленину привет от нас пятерых.
Детское ответило:
— Товарищ Ленин и все Советское правительство переехали в Москву. Но привет ваш ему передадим.
Ребята повеселели. Поняли, какое могучее оружие у них в руках. Словно и они бьют залпами по белым гадам. А начальство мрачнело с каждым днем. Заподозрили, что на рации творится неладное. Поручик потемнел, подсох, ходил с расстегнутой кобурой. А Швайдецкий брал солдат на испуг. Воровскими, частыми и коротенькими шажками перебегал он двор и, ворвавшись неожиданно на рацию, метался по аппаратной и моторной так, что длинный маузер бил его по толстому бедру. Вынюхивал, высматривал, грозно и понимающе хмуря брови. А после его ухода ребята ржали во всю глотку. Они уже пронюхали, что инженер рации — «липа», не знает аппаратуры, мотора, даже морзянки, как не знает всего этого и Синайский. Словом, пока все было в порядке, «хоть на адмиральский смотр», как шутил Никита.
А несчастье нагрянуло, как всегда, неожиданно.
Николин день[14] поручик решил отметить чтением священного писания в присутствии всего гарнизона и хорошим пением «вечной памяти невинно убиенному государю императору Николаю Второму». Накануне для всей станции была объявлена генеральная баня и стирка. После памятной ночи, когда ремонтировали исправный мотор, солдаты впервые сошлись вместе. Последними должны были прийти Никита и Васюк. Но пришел один моряк. Войдя в баню, он гаркнул боцманской скороговоркой:
— Стричься, бриться, в бане мыться, песни петь и веселиться!
Это было сказано для фельдфебеля, подслушивавшего снаружи, за дверью. А подойдя к Петру, матрос шепнул:
— Васюк захворал. Сразу, понимаешь, подшибся. Плачет и молится. Цинга, надо думать.
Петр отшвырнул рубаху, которую выжимал, надел на голое тело полушубок и пошел в «кают-компанию».
Комендант сидел у открытой печки на шкуре белого медведя. Швайдецкий что-то жевал за столом. Петр доложил о болезни Васюка и попросил выдать для больного лекарства и положенную противоцинготную провизию.
— Лекарств у нас нет, — ответил уныло поручик, не вставая с пола и глядя по-прежнему в печку. — А противоцинготная провизия есть. Но я не дам.
— Как это не дадите? Парень погибнет тогда, — сжимая в кулаки задрожавшие пальцы, по-прежнему спокойно и вежливо сказал Петр.
У поручика дернулось плечо, но он не ответил. Молчал и Швайдецкий, с сытой ленью ковыряя в зубах зубочисткой.
Опять заныло простреленное легкое, и, сдерживаясь из последних сил, Петр сказал, не повышая голоса:
— Вы люди или не люди?
Поручик медленно, покачиваясь, поднялся, и теперь только Петр увидел, что комендант вдребезги пьян. Но сказал ой неожиданно трезвым, лишь странно свистящим голосом:
— Если ты, с-сукин с-сын с-солдат, с-сию же минуту не исчезнешь, я застрелю тебя, как с-собаку!
…Петр долго стоял на крыльце «кают-компании». Лунный свет зелеными холстами ложился на снег. После двухнедельного шторма опустилась на море и тундру тупая и мягкая, как вата, тишина. Где-то очень далеко в проливе остро и звонко выстрелил лед, и лежавшие вокруг крыльца собаки вскочили, уставив уши на пролив, а затем хором завыли. Петр представил себе, как слушает этот похоронный вой одиноко лежащий в «кубрике» Васюк, и, схватив на крыльце багор, молча огрел ближнюю собаку. Стая с визгом разбежалась.
Обратно в баню он шел, забыв запахнуть полушубок на голой потной груди. На ходу матерился шепотом.
Чтение священного писания и распевание вечной памяти на другой день не состоялось. В звездный полярный полдень Семен, державший вахту на приемнике, поймал характерный писк зловещего «SOS». Через полчаса удалось установить радиосвязь с гибнущим кораблем. Это был пароход «Соловей Будимирович», посланный из Архангельска за мясом к печорскому берегу. Матерые льды зажали пароход и потащили его в Карское море. Еще через полчаса явился Архангельск и приказал под угрозой строжайшей ответственности поддерживать с «Соловьем» непрерывную связь.
Семен крикнул дежурившему на моторах Никите. Тот пришел, прочитал вахтенный журнал и сам понес его в «кают-компанию». Он подождал, пока комендант и Швайдецкий прочитали приказ, и тогда сказал твердо, но без наскока:
— Наш окончательный солдатский ультиматум будет такой. Поселите нас опять всех вместе, хотим ухаживать за Васюком. И обязательно чтоб ему лекарство и провизию. Иначе бастуем. Можете расстреливать. Сами тогда работайте.
— Придется расстрелять, — прохныкал поручик с унылой злобой и перешел на проникновенный, алтарный тон: — Через час по столовой ложке буду расстреливать. Через час по одному.