Михаил Зуев-Ордынец – Свинцовый залп (страница 12)
Васюк закричал жалобно и очнулся от тяжелого забытья…
Но почему же по-прежнему где-то далеко-далеко визжат по снегу подреза волковских ковровых саней, почему опять кричит что-то краснорожий Симеон? Нет, это громко кричит туляк Сенька, стоящий в дверях «кубрика»:
— Петь, а Петь! Едет кто-то. Слышишь? Сюда кто-то идет.
Петр разом проснулся, приподнялся на локте и прислушался. Со двора донесся хруст снега под полозьями, но его заглушил взрыв бешеного лая станционных собак. Так они лают только на медведя или на чужих. А затем послышался приглушенный стенами самоедский окрик на оленей:
— Хаеп-тае-ей!.. Хо!..
— Неужто самоеды пришли? — спросил Никита. Все уже проснулись и сидели на нарах. — Однако рановато бы им.
— В разведку, Никита! На двор! Живо! — приказал Петр, спрыгивая с нар.
Никита вылетел за дверь. Следом за ним выскочил колпинец.
— Две нарты, четверо людей, один пулемет. Беги на перехват! К нам веди! — скомандовал Петр и вернулся в «кубрик».
Вот кто-то шарит уже дверную ручку.
— Идут! — звонко крикнул Никита, широко распахнув дверь.
— Заступ возьми! — успел шепнуть ему Петр, указывая на заступ, тот самый, которым рыли могилу, а сам сел у стола и раскрыл вахтенный журнал.
…Первой в комнату просунулась стриженная в кружок голова самоеда. Опасливо оглядевшись, он вошел, неся в обеих руках, как ребенка, английский винчестер. Его засаленная малица наполнила комнату тошнотворными запахами ворвани и рыбы. За ним шагнул через порог второй, высокий, запеленатый в дорогие меха, опиравшийся на винчестер, как на палку.
— Поручика Синайского могу видеть? — простуженно спросил высокий.
— Я, — встал Петр. — А вы кто будете?
— Поручик Данков, — поклонился приезжий, бросил бесцеремонно на вахтенный журнал меховые рукавицы, но руки не протянул, оглядывая удивленно и недоверчиво засаленную Петрову телогрейку, его солдатские прокуренные усы и руки с въевшейся в кожу металлической пылью. Эта нерешительность поручика была для Никиты сигналом. Моряк ударил заступом плашмя по скуле незваного гостя, и тот повалился на стол, свесив безжизненно руки. Винчестер его упал к ногам Петра, негромко звякнув.
Самоед сел на пол и обеими руками протянул Никите винчестер.
— Вот умница, — ласково улыбнулся ему моряк.
Матвей и Семен с веселым любопытством глядели из дверей «кубрика», как Никита обыскивал поручика и покорного самоеда. На стол были выложены два парабеллума, две ручные гранаты, нож самоеда и полевая сумка поручика.
— Это, ребята, пожаловал к нам сам начальник оперативной части Печорского фронта, — объяснил Петр, просматривая бумаги поручика. — С ним его денщик Григорий Хатанзейский и два нижних чина: телеграфисты-искровики, нам на смену. А нас, надо думать, в расход. Так, господин поручик? — Данков молчал, зажимая ладонью разбитую скулу. — Покличь, Никита, сменщиков, скажи господин поручик требует сей минут явиться. А то замерзнут, неровен час!
Никита выбежал, а через минуту вошли два солдата, цепляясь штыками за притолоку, и замерли под дулами двух винчестеров. Они охотно выполнили приказ положить винтовки и пройти в моторную. Данков, все поняв, двинулся за ними.
— А ты, дракон, прямо герой! — остановил его Никита. — Верой-правдой мировой гидре служишь. В такое время такой поход по тундре отломал! Мы вас раньше пасхи не ждали. Думали, похристосоваться пожалуете.
Данков хотел улыбнуться презрительно, но распухшие его губы свела болезненная гримаса.
— А вы чего вьюшками хлопаете? — обратился, смеясь, Петр к Семену и Матвею, все еще стоявшим, стыдясь своих подштанников, в дверях «кубрика». — Надеть портки! Вооружиться! Матвею к дверям моторной! Стереги арестованных! Семену — припереть колом добровольцев — и с пулеметом на крыльцо. В случае чего, Сеня, круши все вдребезги!.. Никита со мной пойдет арестовывать «кают-компанию». А ты, Григорий, — посмотрел Петр на самоеда, потом на Васюка, — зарежь оленя. Больного свежей кровью будем поить.
— Олешка обырдать? Сац саво! — заулыбался Григорий и первый выбежал из комнаты.
За ним вышли Петр, Никита и Семен.
На дворе было тихо, только морозные звоны и шорохи да гуденье оттяжек антенны в вышине. Так поют корабельные снасти в открытом море. И Никита запел громко, не таясь:
В «кают-компанию» вошли, по-уставному печатая шаг, парабеллумы и гранаты лежали в карманах шуб. Швайдецкий и Синайский, разбуженные лаем собак, уже одевались. Поручик, в английском длиннополом френче с погонами и с черепом ударника на рукаве, но в подштанниках и валенках, бормотал молитву. Швайдецкий брился. Угодники и великомученики, тесно висевшие на стене, смотрели друг на друга со злобой, будто передрались. Томительно вкусно и сытно пахло жареным мясом, сдобой и водкой.
— Таинство страшное вижу и преславное. Небо, вертеп, престол херувимский, деву, — тихо и торжественно выводил поручик древний, горестный, как вздох тоски, напев. И без паузы, не оборачиваясь, спросил издевательски: — С праздником пришли поздравить, хамы?
«Батюшки, да ведь сегодня первый день рождества!» — вспомнил Петр, но ответить не успел. Его предупредил Никита.
— А как же? Христа прославить пришли. А вот и подарочек! — тряхнул он выхваченной из кармана гранатой.
— Что за шкода? — взвизгнул Швайдецкий и уронил бритву.
Поручик быстро обернулся и метнулся к стоявшей рядом кровати.
— Не дури, дракон! — снова взмахнул гранатой Никита. — Амба теперь твое дело, дура! Сдавай оружие! И ты, пан!
Швайдецкий подбежал и протянул на ладони свой маузер. Поручик вытащил из-под подушки наган, швырнул его на стол и сшиб чернильницу. По белой медвежьей шкуре на полу расплылась черная лужа.
— Какую роскошную вещь испортил, — искренне пожалел Петр.
— Откуда гранаты? — спросил глухо поручик.
— Поручик Данков привез, — ответил Петр.
— Тогда… конец, — сказал Синайский пустым голосом и, схватив со стола бритву, рванул ее к горлу. Но Швайдецкий повис у него на руке.
— Не надо!.. Боюсь!.. Крови боюсь!.. — истошно визжал он.
Поручик бросил бритву и выругался:
— Дерьмо! Путается под ногами…
— Но, поручик, умирать офицеру в подштанниках, пфе!.. — пренебрежительно оттопырил губы инженер, сразу сменив тон.
Поручик отошел к стене с иконами, ткнулся в нее лбом и зарыдал.
— Никита, сыпь в комнату Прошки и фельдфебеля. Обработай их аккуратненько и веди сюда, — приказал Петр. А хватив затрепетавшими ноздрями запах жареного и водки, добавил сурово: — Не вздумай разговеться. Расстреляю, слово даю!
Никита вышел. Петр положил в карман валявшийся на полу наган поручика и встал у дверей с гранатой в руке.
Швайдецкий притаился в углу, как мышь. Казалось, он не дышит. Смолкли и плачущие всхлипы поручика. И вошла в комнату великая полярная тишина. Она, вкрадчивая и ласковая, звала к покою и отдыху, мягко подкашивала ноги и прикрывала веки теплой ладонью. Но вот в тишину начал врываться далекий, но могучий и мерный гул. Это океан в извечной борьбе с припаем взломал его и таранил берег ударами тяжких волн. Голос океана очищал и освежал душу, звал в жизнь беспокойную, суровую и от этого еще более прекрасную.
За дверью послышались испуганные, спотыкающиеся шажки Прошки и фельдфебеля и крепкий, моряцкий шаг Никиты.
Свинцовый залп
Сырой зимний день скрадывал дали, застилал их холодным туманом, и шум колчаковского обоза партизаны услышали раньше, чем увидели его. Стучали колеса, ржали кони, разговаривали простуженные голоса. А потом медленно выползли из тумана первые запряжки. Огромные, массивные, словно сошедшие с конных монументов, битюги тянули накрытые рогожами военные фуры. Партизаны насчитали десять фур. Последней ехала полевая кухня, дымившая, как маленький паровоз. Конвой, десяток «голубых уланов», щеголевато одетых, но на тощих разномастных одрах, ехал по обе стороны обоза.
Когда передовая фура поравнялась с засадой, дружно ударили трещотки, изображавшие пулеметы, и захлопали жидко партизанские шомполки, обрезы и берданки. Испуганно взметнулись к небу вороньи свадьбы, и сорвались с ветвей тяжелые сырые комья снега. Но обозники не остановились. Напуганные рассказами о зверствах партизан, они принялись нещадно нахлестывать лошадей. Уланы, городские гимназистики и студенты, забыв о винтовках, думали только о бегстве, вместе с обозниками лупцуя битюгов в два кнута. Остановить обоз было легко, перестреляв лошадей. Но на чем потащишь тогда фуры в партизанский лагерь?
«А ведь уйдут колчаки», — подумал папаша Крутогон, солдат царской службы, один в отряде имевший пехотную винтовку. Он принес ее с Рижского фронта, мечтал таежничать с ней на медведей и сохатых, а таежничать пришлось на колчаковцев.
Иван Васильевич выстрелил навскидку, и хлеставший битюга улан свалился с седла. Дослав в ствол новый патрон, Крутогон выбежал на дорогу и вскинулся на мчавшуюся фуру. Навалившись грудью на ее высокий борт, он повис, беспомощно болтая ногами. Сейчас его можно было без труда пристрелить, но стрелять было некому. Ездовой скатился с козел и побежал в лес. Иван Васильевич потянулся к вожжам и увидел, что рогожа, прикрывавшая фуру, шевелится.
— Руки вверх! — заорал папаша Крутогон, целясь в рогожу.
Рогожа приподнялась и показалась голова в летней кепке, сверху повязанная теплым бабьим платком. Потом появился плешивый собачий воротник дешевенького городского пальто. Человек сел и вытащил глубоко засунутые в рукава, голые, красные от мороза руки, но не поднял их, а погрозил Крутогону пальцем: