Михаил Зуев-Ордынец – Свинцовый залп (страница 11)

— Валяйте. Мы на все согласны, — сложил Никита руки на груди и выставил ногу, а сердце похолодело, будто бросили в него горсть снега: «Святоша, молитвенник, хоть просвирки из него лепи, а ведь может…» Но дерзкие глаза матроса не выдали страха.

Поручик пожевал тонкими губами и сказал глухо:

— Принимаю ваши условия… И уходи скорее! Не вводи в искушение!..

Когда солдаты сошлись все снова в «кубрике», Васюк спал. Петр, давно не видевший парня, испугался: до того тот был плох. Слинял его юношески чистый румянец, лицо пожелтело и опухло, в уголках губ чернела сочившаяся из десен кровь. Васюка разбудили, когда Прошка привез на санях свежий картофель, морковь, яблоки, клюквенный сироп и сахар. Лекарств на станции, оказывается, действительно не было.

Петр зажал в ладонях большую ядреную антоновку, и яблоко, весело скрипнув, развалилось, вывернув потное от сока нутро.

— На-ка, Вася, ешь.

— Это мне? — начал приподниматься и снова падать Васюк, не отрывая глаз от яблока. — Откуль?

— Все оттуль, — подхватил Петр его под спину. — Техники-механики все могут. Ешь, ешь, мужичок, поправляйся…

Радиосвязь с «Соловьем Будимировичем» поддерживалась непрерывно. По указаниям Юшара он был вскоре найден и спасен. Поручик Синайский получил за это благодарность от самого главнокомандующего вооруженных сил Севера России генерала Миллера. И лучше бы не носил сибиряк в «кают-компанию» вахтенный журнал с этой благодарностью. Тотчас прекратилась выдача противоцинготной провизии для Васюка. Но солдат поручик не расселил, поняв, что если понадобится, они снова найдут возможность сговориться. На нары Васюку опять поставили котелок со щами из сухой, как мочало, солонины, и тяжелый липкий хлеб. Он понял и снова упал духом. Спал целыми сутками тревожным, бредовым сном, а если не спал, то молился, читая молитвы шепотом и крестясь мелкими, торопливыми крестами.

Петр, Никита и Семен сидели на нарах около больного. Семен испуганно косился на опухшие желтые ноги Васюка, торчавшие из-под короткого солдатского одеяла ступнями врозь, совсем как у покойника.

Больной задвигался, забормотал быстро и возбужденно одно и то же слово:

— Напильником… напильником… напильником… напильником…

— Что это он, Сенька, последние дни все твой напильник вспоминает? — спросил удивленно Никита. — Помнишь, которым ты «трамвай» рубил?

Семен не ответил. С моря донесся грохот раскалываемого морозом льда. В комнате он звучал глухо и мирно, будто кололи в коридоре дрова. Опять зашипела под окном поземка, заскулил на крыше ураганомер и начала подвывать печная труба. Это из глубин Арктики, с самых последних параллелей, шел очередной шторм. Он шел в панихидном вое ездовых собак, чуявших его приближение. Собаки выли выворачивающим душу протяжным воем, и тогда солдаты с беспощадной ясностью начинали ощущать, что их только пятеро, окруженных враждебной природой и враждебными людьми. А Васюк от собачьего воя начинал метаться по нарам, проклиная тундру, море, льды, вспоминал шенкурские леса, свою Тойму, бредил о жирных щах и подрумяненной каше. Звал мать, жалобно просил у нее горячей гречневой каши, говорил, что от каши сразу выздоровеет, и снова начинал бормотать с ненавистью:

— Напильник… напильник… напильник…

Петр наклонился над больным и отер с его лица густой липкий пот.

— Васюк, милый, брось, — тихо и ласково сказал он. — Поправишься. Главное — не робей, дурачок. Главное — не робей…

Васюк внезапно открыл глаза, будто засыпанные горячим пеплом. Приподнявшись на локте, он всмотрелся и закричал, испуганно отползая от Петра:

— Что ты? Жалеешь?.. Как тогда… у ямы?.. Значит, правда, подыхаю я?..

Петр отвернулся, встал и отошел к окну. Никита тихонько засвистел сквозь зубы.

Из аппаратной, где дежурил на приеме Матвей, донесся стук упавшей табуретки.

— Пропали мы все до одного! Эх, братцы! Теперь наши головы как ветром сдует! — крикнул Матвей, вбежав в «кубрик».

— Замолчи! — прошипел Петр и вытолкнул вахтенного в аппаратную.

И когда все, кроме Васюка, вышли из «кубрика», Петр приказал:

— Говори! Коротко.

— Плохо, Петь, наше дело. Омск с Лондоном разговаривал, а я им передачу путаю. На их же волне крою Черчилля и Колчака почем зря. Вдруг является Архангельск и передает Омску, что работать им мешает Юшар. Точно, мол, установлено. Десять дней две рации Белого моря охотились с радиопеленгаторами. И накрыли! Нас накрыли! Понятно вам?

— Еще что?

— А еще Архангельск обещал Омску выслать на Юшар карателей. — Матвей замолчал и робко улыбнулся. — Как же мы? Выдюжим, Петь?

— Авралишь, что ли? — тяжело положил Никита руку на его плечо. — В штаны пускаешь?

— Погоди, Никита, — вмешался Петр. — Авралить, конечно, не надо, а надо вот что. Погреть воздух. Попугать малой двухкиловаттной станцией. Для отвода глаз. Перед Архангельском запираться. Знать не знаем!.. И пойми то, Мотя, что раньше пасхи до нас никто не доберется. А сейчас, сам знаешь, рождественский пост только идет.

В «кубрике» что-то мягко упало, и все оглянулись. Васюк сидел на полу и пытался обуть валенки. Но, огромные, тяжелые, они падали из его ослабевших рук с глухим стуком.

— Куда ты, Васюк? — подбежал к нему Семен. — Ты же ходить не можешь.

— Дойду… поползу… — шептал Васюк с закрытыми глазами. — Зароют нас… Ямина ждет… та… Пасть у ее желтая… Не хочу…

Он с трудом разлепил заплывшие глаза и хрипло закричал:

— Не хочу!.. Я к коменданту пойду!.. Поползу к коменданту!..

Он кричал и еще что-то про коменданта, кричал слюняво и надсадно. На губах его пузырилась и стекала на подбородок алая кровь, но опухшее лицо было неподвижно, как уродливая маска. Петр отвернулся, пугаясь и жалея.

— Вот она, тишина. Поперло в нее, — сказал Никита побелевшими губами. Голос его был безжалостен, жесток.

Он наклонился к Васюку и спросил, щуря недобро глаза:

— Зачем тебе комендант, а, браток?

— Испугались, — забормотал Васюк. — А я пойду к коменданту… к господину поручику… я ему одним разом… я ему…

Никита вдруг упал на колени, схватил Васюка за плечи и надавил, ломая, как ломал за обедом огромные солдатские сухари.

— Переметнуться хочешь? Продать? — рычал он и вдруг опрокинулся на спину, выпустив Васюка. Это Петр рванул его назад, закричав:

— Что ты делаешь? Он же больной! Ошалел, черт морской!

В наступившей тишине слышно было только бормотание снова обеспамятевшего Васюка да бурное, яростное дыхание поднявшегося с пола Никиты. Он коротко хватал ртом воздух и, сбычив голову, медленно, отводя назад локти сжатых в кулаки рук, пошел на Петра. В глазах моряка была остервенелая злоба. «Сейчас набросится, — подумал Петр, и сердце его оборвалось. — Что же у нас тогда получится?»

И в эту минуту опять забормотал, забредил лежавший на полу Васюк.

— Комендант нас хочет… в ямину… в тундру закопать… Что испугались?.. Я не испугаюсь… Я его напильником… Напильником в бок, дьяволину!.. Первый в яму пойдет… Что не пускаете?..

Петр оглянулся, ища Никиту. Но моряка уже не было в команде. Лишь около выходной двери стлался на полу морозный пар. И Петру почему-то подумалось, что Никита стоит сейчас за дверью, привалясь плечом к стене, и крепко трет ладонью багровое от стыда лицо.

Так прошло еще дней десять.

«Кают-компания» и «кубрик» были уже открытыми врагами, но «до краешка» дело не доводили. Неожиданные ревизии Швайдецкого на рацию прекратились, Синайский почти не вылезал из жилого дома. На чердаке поставили чугунную печку, и теперь около пулемета круглые сутки дежурил либо Прошка, либо фельдфебель. Добровольцы от лютого холода совсем раскисли, и надежды на них было мало. Притаился выжидательно, словно в засаде, и Архангельск. Шифровок больше Юшар не получал — поступали лишь передаваемые клером сводки о победах русского оружия над большевиками, и солдаты аккуратно носили их в «кают-компанию». И так же аккуратно путали разговоры Омска с Архангельском и Лондоном. И с Детским не прекращали связи, переговаривались с ним не реже трех раз в неделю. Но тогда начинал, в свою очередь, мешать Архангельск.

Все ясно! Игра солдат-юшаровцев открыта. И все-таки — на, выкуси! — раньше марта до Юшара не добраться.

Вахта сдана и принята. Никита, зевая и потягиваясь, ушел в «кубрик». Утро обещало быть спокойным. Сегодня рождество, и в «кают-компании» по случаю праздника, надо полагать, спят без задних ног.

Семен включил прием, нацепил на уши телефон. Корабельные часы над аппаратом показывали восемь утра. Архангельск, обычно очень аккуратный, начинавший тарахтеть ровно в восемь, молчал. Из «кубрика» несся густой, заливистый храп спавших ребят.

Только Васюк не мог понять, спит он или нет. Как будто бы не спит, слышит тиканье часов в аппаратной и вздохи яростно почесывающегося Семена. Но тогда почему же он дома, в Тойме? Он стоит в толпе парней, а мимо под хмельной, подзадоривающий гик и свист удалых, полупьяных кучеров, под озорную перебранку, под хохот бубенцов и поддужных колокольчиков мчатся крылатые тройки. Это же масленая! Это вокруг церкви и дальше, на выгоне, ярится, плещется, играет красками масленичное катание. Стелются в полете хвосты и гривы бешеных коней, серебряными рублями сверкают подковы, визжат и звенят подрезные полозья. И несется мимо Васюка богачество, уездная знать: мельник-вальцовщик Вавилов, лесопромышленник Мукосеев, «хозяин тайги и тундры», спаивающий и обирающий самоедов и вогулов, сипатый от сифилиса Падерин. А вон на вороной тройке, хвастливо увешанной лисьими хвостами, мчатся братья Волковы, льноторговцы-оптовики, арендующие у монастыря под свои льнища по тысяче десятин. Правит старший братан, Симеон. И не поймет Васюк, как это случилось, но мчится вороная тройка прямо на него, а он, скованный непонятной тяжестью во всем теле, не может ни убежать, ни увернуться. И радуется купец Васюкову бессилью, хохочет, блестя белыми зубами на пьяной румяной роже, и орет с гордой, веселой злобой: «Десятинки наши хошь отобрать? С Лениным снюхался? Ан нет, голяк, нам ленок-ростун, долгун да плаун, а тебе нищева сума, изгребь! Получай вот!..» Натужась, рвет на себя купец алые шелковые, с серебряными пряжками вожжи, и взвиваются над пропащей Васюковой головой беспощадные копыта коренника, а его заломленная дуга, под которой сходит с ума колоколец, уперлась в самое небо.