Михаил Зуев-Ордынец – Свинцовый залп (страница 19)

Но в темноте что-то забелело, а затем раздалось удивленное восклицание крючника:

— Ксюша, жан!.. Ты!..

— Степанушка!..

Я скромно отошел в сторону. Голоса, бас Пылая и другой, женский, негромкий и робкий, долетали до меня смутно и неразборчиво. Женский голос жаловался:

— Черт гугнивый… Липучий как… Житья нет! За что же такой срам?..

А бас успокаивающее рокотал:

— Белки ему выворочу, матер-черт!.. Ты не бойся. Верблюжонок мой…

Голоса смолкли. Мимо меня мелькнула белая фигура и растаяла в темноте. Пылай подошел ко мне.

— Идем опять трактир, жан. Очень нужна.

Он пинком распахнул дверь кабака. Гудели по-прежнему голоса, граммофон на стойке жестяно выхаркивал: «Над озером быстрая чайка летит…» Хухряиха, взглянув на лицо подходившего Аспана, взвизгнула и куда-то убежала. Костоеда, присевший к стойке, продолжал спокойно хлебать сметану из глиняного горшка. Пылай оперся обеими руками о стойку и, гоняя по скулам желваки, сказал глухо, сдерживая яростный крик:

— Слышь, буржуй недорезанный. С меня шерсть стриги, с меня шкуру дери. Шайтан с тобой! А Ксюшку не трогай!.. Слышишь?

— Мадам Хухряева, попрошу еще стаканчик сметанки, — сытно икнув, поискал Костоеда хозяйку глазами. Затем лениво перевел очки на Аспана. — Слышу, Степан. — Он осторожно ухмыльнулся. — Да ведь она — только отвернись. Подол ей, Степа, завязывай, вернее будет.

Я не успел схватить Пылая за руку. Он ударил кулаком в провалившуюся, будто всосанную, щеку Костоеды. Профессорские очки разлетелись брызгами. Но Костоеда устоял под страшным ударом крючника. Он сунул палец в рот, пощупал зубы. Сплюнув, сказал тихо:

— Не выбил, а все ж таки шатаются. Ну, Степанушка, даром тебе это не пройдет.

Слова эти были сигналом. Я уже заметил, что за спиной Костоеды начали собираться «коты» и «стрелки», оборванные, пьяные дюжие молодцы. А после тихих слов Костоеды они рванулись на нас так отчаянно, что сшибли с ног своего атамана. Это задержало их на секунду, а Пылай воспользовался этим. Он плечом отшвырнул меня к стене, прикрыл собою и, схватив за углы ближайший тяжелый длинный стол, поднял его над головой. Посуда с дребезгом разлетелась по полу.

— Айда, давай!.. Подходи, шпана!

Оборванцы попятились. Перед нами очистилось свободное пространство.

— Ходи дверь, — шепнул мне Аспан и с силой швырнул стол об пол.

Стол с грохотом рассыпался на доски. Костоедовские телохранители отхлынули еще дальше.

Косясь по-волчьи на врагов, прикрывая меня, Аспан тоже пошел к двери. В недоброй тишине мы прошли уже полдороги, когда я увидел Хухряиху. Она стояла около иконы и, вытянув длинную шею, искала кого-то взглядом. Глаза ее остановились на мне. Вскинув руки, косматая, припадочно-дергающаяся, она завопила:

— Комиссара не выпускайте!.. Меси его, стерву, в грязь!..

Одна из ее рук опустилась, и длинный палец уставился на меня. Но крик ее оборвался жалобным визгом. Солдат-инвалид хватил ее костылем, метя в голову, но промахнулся, попал в лампадку и оборвал собачьи цепи. Горящая лампадка упала на Хухряиху. Она визжала, а солдат месил костылем и орал:

— Ан, врешь! Контру бей!.. Выручай всемирну революцию!..

Через минуту нельзя уже было понять, кто кого за что бьет. Дрались все: крючники, матросы, приискатели, дрался поп-расстрига, сапожник, ловко стукавший колодками по головам, дрался китаец-фокусник, дралась даже его глянцево-черная коса, хлеставшая, как кнутом, по лицам людей. А костоедовские «коты» и «стрелки» уже окружали меня. В их руках были бутылки и доски разломанного стола. Сверкнули и ножи. Костоеда, растерзанный, вывалянный в опилках, которыми был посыпан пол, шел на меня, занеся для удара грузчицкий крюк. Костоеду тотчас закрыл Аспан, в рубахе, располосованной до пупка, с глазом, заплывшим от огромного синяка. Костоеда пропал, но послышался его голос, почему-то за моей спиной:

— Получай, красюк!

Я хотел обернуться, но не успел, вскрикнув от ужасной боли в голове. Покачнувшись, начал падать под ноги озверевшей толпы, а потухавшее сознание уловило все же крик Пылая:

— Солены рубахи, выручай комиссара!

Больше ничего не помню.

Приехав в родной город, я побывал, конечно, и на пристанях. И как порадовался я, глядя на плавучий кран, легко поднимавший из трюма сразу десятки бочек цемента. Могучие и умные машины освободили грузчиков от каторжного труда. Пишу — «каторжный» не для красного словца. На своей спине испытал я эту каторгу. Не один месяц походил я в соленой рубахе, в широчайших штанах из чертовой кожи, подпоясанный крючницким, обязательно красным, кушаком. Много чего перетаскал я тогда на своей спине, но на всю жизнь запомнил мешки отсыревшей соли, дрыгающиеся, словно сопротивляющиеся, связки листового железа и особенно негашеную известь. Она разъедает кожу, легкие, глаза. Долго на извести работать нельзя — можно ослепнуть. Видел я, и как подвертывались вдруг у грузчика задрожавшие, ослабевшие от вечной голодовки ноги и ложился он под многопудовой кладью раздавленной лягушкой. Именно каторжный труд!…

…На другой день после побоища в «Порт-Артуре» я как ни в чем не бывало работал в крючницкой артели. Удар крюком пришелся плашмя. Спасла меня и моя ватная фуражка.

Во время очередной «залоги», короткой передышки в работе, Аспан рассказал мне о конце вчерашнего побоища.

Драка эта, начавшаяся между Пылаем и Костоедой из-за Ксении, превратилась потом в подлинное восстание крючников, в настоящий классовый бой, в разуваевском, конечно, масштабе.

А причиной этому был я. Костоеда, когда-то содержавший буфет на пассажирском пароходе, перенес года два назад свою деятельность на товарные пристани. Он захватил монополию на все погрузочно-разгрузочные работы и опутал все артели грузчиков авансами и мелкими долгами. Все они мозолили спины на него, получая за это жалкие гроши. Они не раз пытались разделаться с ним кровавым крючницким самосудом, но Костоеда окружил себя опричниками из уголовников Разувая и царил на реке самодержавно.

И когда в «Порт-Артуре» Костоеда и Аспан передрались из-за девушки, крючники держали нейтралитет. По неписаному кодексу Разувая, когда двое мужиков дерутся из-за бабы, никто другой не должен ввязываться в драку. Затем на Аспана напали костоедовские «коты» и «стрелки». Это было уже нарушением правил, это была уже нечестная игра, и крючники хотели было помочь своему товарищу. Но богатырь Аспан в одиночку отбился от «котов», мы шли уже к двери, возможно, и ушли бы, если бы Хухряиха не завопила свое заклинание: «Бей комиссара!» Криком своим она добилась обратного. Крючники, матросы, мастеровщина принялись бить контру и выручать всемирную революцию. А когда я упал под ударом Костоеды, крючники по зову Аспана кинулись спасать меня. Оказывается, надо мной, лежащим без сознания, как около некоего знамени, закипел особенно жестокий бой. Грузчики выволокли меня в безопасное место, а Костоеде не поздоровилось. «Соленые рубахи» свершили, наконец, свой жестокий, но справедливый суд. Телохранители Костоеды после драки увезли его в больницу чуть живого. И сомнительно, выживет ли он. Били его — не жалели.

Так произошло свержение всесильного аксакала. Во всех артелях были сброшены ставленники Костоеды и выбраны новые старосты. Наша артель выбрала старостой за его грамотность и расторопность попа-расстригу. К нему, как атрибуты власти, перешли толстая конторская книга для записей работ и расчетов и увесистая палка, которой он имел право огреть ленивого грузчика, по заведенному обычаю приговаривая: «Палка бела, бьет за дело!..»

Крик расстриги-старосты и маханье палкой оборвали наш разговор. Поднимаясь, Аспан сказал:

— Хухряиху, жан, не бойся. Только дальше от нее ходи, на глаз не попадайся. Наши жигиты ей сегодня скажут, ты к своим ушел, за Иртыш. А Костоеда — кончал музыка. Ребята его под душу били. Сдохнет, шайтан!

Но, оказалось, не сдох шайтан Костоеда.

Моей квартирой на Разувае была старая баня над оврагом, уходившим трубой к реке. Место очень удобное. Баня стояла на подъеме, лицом к городу, незаметно к ней не подойдешь, а если бы пришли все же незваные гости, оврагом можно было спуститься к реке. Хозяин бани, чахоточный картузник, знал, кто живет в его мыльне. Это был надежный человек.

Баня, горбатая, с двумя крошечными оконцами, похожая на жабу и тошнотворно пропахшая мылом, холодным дымом и гнилым листом веников, наводила тоску. Я отсиживался большей частью на ее задах. Здесь было как-то просторно душе, отсюда открывался вид на Заречье, широкую пойму, заросшую камышом, на бесчисленные старицы и протоки, за нею искрились на солнце соленые озера, набитые солью, как солонка на столе, а дальше раскинулись просторы ковыльной степи.

Однажды, в жаркий августовский день, сидели на задворках бани я, Аспан и Ксения. С одобрения подпольного партийного комитета я привлек Ксению к нашей работе, и не только ее, а еще шестерых грузчиков — двоих казахов и четырех русских. Вступившие в нашу подпольную группу должны были принести суровую присягу: «В случае, если кто-либо из нас попадет в руки врага, ни при каких пытках он не должен выдавать товарищей и нашего великого дела. Тот, кто смалодушничает, будет уничтожен, как злейший враг советской власти и предатель рабочего класса».