Михаил Зуев-Ордынец – Свинцовый залп (страница 20)

Сочинил эту присягу я. Видимо, билась во мне тогда романтическая жилка. Мне присяга очень понравилась, и я не утерпел, чтобы не прочесть ее Дулову, державшему со мной связь. Я ждал, что Дулыч похвалит меня и мою беспощадную присягу, но он только улыбнулся.

Ксению я ввел в наше подполье после долгих колебаний. Мне она казалась несмелой и нестойкой. Невысокая, щупленькая, с бледным, малокровным, но очень правильным лицом, она сошла бы за робкого, тихого подростка, если бы не большие, сильные руки работницы. В улыбке ее преждевременно поблекшего рта была тихая, покорная грусть, а в голубых, по-детски круглых глазах вечный испуг. Точно напугала ее когда-то жизнь, и она не может оправиться от этого испуга. Меня при взгляде на нее охватывало тоскливое ощущение какой-то чудовищной несправедливости, согнувшей, искалечившей молодую душу.

А эта робкая, тихая девушка, рискуя попасть в тюрьму, всю прошлую неделю бегала по слободкам, цепко держа в памяти адреса, сообщенные ей Дуловым, и передавая самым различным людям какие-то непонятные, по ее мнению, бессмысленные слова. Я знал, что «военка» готовит вооруженное восстание и Дулов собирает верных людей. А сейчас Ксения выполняла другое поручение подпольного комитета: разносила по ночам деньги семьям убитых красногвардейцев и семьям, чьи кормильцы сидели в тюрьме. Сколько слез, горя и отчаяния видела она и все же нашла в тихой, несмелой душе своей силы, чтобы успокоить, подбодрить, дать надежду.

Аспан, глядя на Ксению, не переставая жалобно вздыхал. От бессонных, тревожных ночей лицо девушки стало не просто бледным, а прозрачно-голубоватым. Ведь днем она десять часов работала на дёровской шерстобойке, в кромешной пыли трепала, пушила шерсть жирным смычком.

— Плохой твоя работа, Ксюша-жан, — говорил с нежностью Аспан. — За дёровскую керенку чахотку получишь. Уходи с такой каторги, Ксюша!

— Твоя работа, Степанушка, вот каторга. А моя что, — по обыкновению тихо, почти шепотом, возражала Ксения.

— Аллах праведный! Мой работа каторга? Мне мешки-ящики, как тебе куклы…

Тот день был для нас особенно тяжелым. Ксения пришла к нам с извещением белогвардейского коменданта, сорванным ею со стены в городе.

Оказывается, еще ночью были расклеены по городу, слободкам и на пристанях хвастливые извещения о том, что эвакуировавшиеся на пароходе партийцы, рабочие и красногвардейцы были все поголовно перебиты. Их перехватили уже в тайге и учинили зверскую расправу.

Мне было ясно, что извещение коменданта было опубликовано с расчетом, в связи с сегодняшним митингом на пристанях: им хотели напугать крючников. Но мы не знали еще, что для этой же цели белогвардейцы подготовили и очередную расправу на базарной площади.

Городские власти решились, наконец, созвать общий митинг грузчиков всех пристаней. Пристани лихорадило. Артели требовали повышения заработной платы до пяти рублей за пуд, выдачи бесплатных рукавиц и организации профсоюза грузчиков. В случае отказа грузчики решили «скопом шабашничать», то есть объявить забастовку. Основным в наших требованиях был профсоюз, требование политических свобод, но артели были очень разношерстными. Немало вертелось в артелях «лохмотников», случайных и временных грузчиков, чистейших люмпенов, инертных и к всякой политике равнодушных. Но мы надеялись, что ради пяти рублей за пуд и бесплатных рукавиц даже они согласятся на забастовку.

Забастовка проводилась по прямому указанию подпольного комитета, а организация ее возлагалась на меня. Однако без нашей грузчицкой подпольной группы и особенно без Пылая я едва ли смог бы выполнить это партийное задание, а если бы даже и выполнил, то с большими трудностями и затратив на это вдвое больше времени. А время не ждало! И сейчас Аспан первый заговорил о деле.

— Говори, пожалуйста, жан. Что делать будем? — нетерпеливо обратился он ко мне. — Делай настоящий разговор, жан.

— Что делать будем, спрашиваешь? — поднялся я. — На пристань пойдем! Там найдется для нас с тобой дело.

— Ой-бой, хорошо сказал! — Аспан начал поспешно перепоясывать красный кушак. — Крик петуха утро не делает!

Мы отослали Ксению домой в Таракановку, а сами спустились оврагом к реке. На берегу, на бечевнике, сидели крючники нашей артели и шумно, бестолково о чем-то спорили.

— Зачем как пуганый карга кричишь? — подошел к ним Аспан. — Айда на пристань! Там громко кричать будем!

— Не больно, Степа, ноне покричишь! — зло ответил староста-расстрига. — Видал, на базаре трое висят? Царствие им небесное. Вот и боязно что-то.

Мы с Пылаем переглянулись и, не сговариваясь, повернули к городу. По откосу, в гору, Аспан бежал рысью. Я с трудом поспевал за ним.

На базарной площади было безлюдно и тихо. Прячась за базарными ларями, мы смотрели на повешенных. Двое были мне не знакомы, один, судя по одежде, рабочий, второй — солдат, в гимнастерке и рваных галифе. Третий был Дулов. В последний раз он приходил в мою баню с заданием от комитета начать похищение оружия, выгружаемого с барж и пароходов. Пора думать о вооруженном восстании в уездах! Встреча наша происходила ночью, огня в бане мы не зажигали, и я только слышал его голос:

— Ты, брат Генка, помню, по зубилу молотком метко бил. Вот и здесь метко ударь. Не промахнись. А то… Знаешь?

И вот сам он, незабвенный, дорогой мой Дулыч, где-то промахнулся!

Стоявший Аспан жарко дышал мне в затылок. Я оглянулся. Смуглое его лицо пылало густым темно-вишневым румянцем. В уголках рта появилась горькая и жесткая морщинка.

— Идем быстро, жан! — потянул он меня за рукав, не спуская глаз с повешенных. — На пристани самое наше дело!..

Когда мы прибежали на пристань, митинг был в полном разгаре. На трибуне, кипе прессованного сена, топталось человек десять — все городское начальство, все записные ораторы эсеров и меньшевиков. Я знал только двоих: городского голову адвоката Бобровского, эсеровского лидера, и председателя земской управы — казаха, скототорговца. Обычно он ходил в коричневом котелке и визитке, но на всех митингах появлялся в халате и, несмотря на жару, в лисьем тымаке. Был на трибуне и мулла, изможденный старик в зеленой чалме хаджи.

Говорил Бобровский. В его речи звучало то благородное негодование, то патриотический пафос, то лисье вертлявое заигрывание со слушателями. Он уже запутал, задурачил людей. Крючники слушали его внимательно. Было очень тихо. Оратора перебивала только звонкая песня лягушек с пересыхающей протоки.

Я начал серьезно беспокоиться: справятся ли с этими краснобаями наши неумелые ораторы, крючники из подпольной группы? А к врагам, видно, прибыло подкрепление. Люди на пристани зашевелились, начали оглядываться, сторониться. К трибуне пробивался новый оратор. Вот он ловким прыжком взлетел на кипы сена, и я узнал Аспана.

— Слушай, жигиты! Пылай Аспан говорить будет! — крикнул он, взмахнув снятым почему-то красным кушаком.

На пристани зашумели, засмеялись, но стоявшие на трибуне одобрили его доброжелательными улыбками. Скототорговец даже похлопал Аспана покровительственно по плечу.

— Каждый баран в своей шерсти ходит. По шерсти видно, из какого ты стада, — начал Аспан и повернулся к Бобровскому: — Зачем, как кобыла в коротких оглоблях, назад прешь?

Крючники опять засмеялись.

— Кричишь: потише, потише! Не хотим потише. Слышал, как капитан на пароход кричит? Полный вперед! Хотим полный переменки нашей жизни делать!

— Кого слушаете? Он, киргиз скуломордый, с большевиками снюхался! С поджигателями! Вместе с большевиками дёровскую шерсть спалил! — закричал кто-то, прятавшийся в соседнем пустом пакгаузе. В открытых его дверях тесно стояли люди, которых я никогда до этого не видел на пристанях. Очень похожи они были на костоедовских «котов» и «стрелков», пытавшихся убить меня в «Порт-Артуре».

— Большевики поджигатели? Верно сказал, — спокойно ответил Аспан.

Крючники удивленно смотрели на него.

— А шерсть Дёрова они не палили. Врешь, собака! Большевики старую жизнь палить хотят. Буржуйский закон, байский порядок в дым пустить хотят! Я тоже такой поджигатель есть. Давай посылай меня на каторгу, на базаре вешай! Нет, неверно сказал. Разве Аспан батыр, герой? Нельзя мне рядом с такой люди помирать!..

Пристань загудела гневно, но Аспан могучим басом потушил начавшийся шум.

— Солены рубахи, братаны, это кто? — Пылай показал на стоявших рядом «отцов города». — Это Костоеда! Одного Костоеду спихнули, другой нам на шею садится! Долой Костоеду! — крикнул он, взмахнув красным кушаком.

— Долой! — заревела пристань. — Долой Костоеду!

Над головами крючников взметнулись красные кушаки. Набатно зазвенел шабашный колокол, по сигналу которого артели кончали работу. Это было неожиданностью и для меня. Но как прекрасно это было! Красные кушаки бушевали на пристани радостно и громко. Трибуна незаметно опустела. Враг отступил, митинг кончился нашей победой. Но не долго чувствовали мы себя победителями. Вскоре наши уши уловили цокот копыт по булыжникам. К пристани мчалась казачья сотня: обычное заключительное слово эсеровских и меньшевистских краснобаев. Грузчики начали торопливо разбирать сваленные в кучу «подушки» и крюки. Произошло бы побоище, но мы — Аспан, я и наши подпольщики — закричали:

— Братаны, разбегайся!.. Прячься!.. Жива-а-а!..