Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 48)
— Вот тебе, вражина!
Стрелец шатнулся и упал со стены головой вперед. Так и остался лежать со стрелой, пробившей горло и застрявшей где-то в черепе.
А перебранка осадного табора и детинской стены прекратилась только ночью.
2
Ночь пришла холодная и ветреная, с редкими проблесками луны меж бегущими облаками. И принесла эта ночь караульным стрельцам тревогу и страх. Они слышали шум какой-то работы: лязгало железо, били в землю лопаты, ломы и кайлы, скрипели подъезжавшие возы. А не видно в темноте, что задумали смерды.
Это Птуха готовил свои фугасы. Он сердился и ругался шепотом, чтобы не услышали на стенах.
— Кошмар! Ты же не могилу копаешь, а шурф! Понимаешь? А на дне шурфа выкопаем зарядную камеру. И что с этого будет? И будет с этого, чтоб вы знали, воронка усиленного выброса!
А со стороны Светлояра подъезжали возы с песком, глиной и крупной галькой, забоечным материалом для забойки шурфа.
Тревогу и страх рождал и у посадских нависший над осадным табором Детинец. Был он загадочен, безмолвен и темен. Светились только два окна в посадничьих хоромах, словно пялились на осадный табор огненные глазища. А еще посверкивали волчьим глазом тлеющие фитили на стенах, отмечая места пушки, «тюфяков» и пищалей, да иногда свет проглянувшей луны дробился синеватыми искрами на остриях копий, на лезвиях бердышей и на шлемах стрельцов.
«Ветер и ночь холопьего бунта! Стены старинной крепости и зловещий блеск старинного оружия… Все как во сне!» — думал капитан, стоя около штабного шатра.
Пуд Волкорез, стоявший рядом с ним, погрозил кулаком окнам посадских хором:
— Ужо выбьем твои глазища, филин проклятый!
3
Капитан и Волкорез вползли в штабной шатер, под большую дерюжину, накинутую на поднятые оглобли двух телег. В шатре были уже Будимир, Алекса Кудреванко и атаманские посыльные, то есть адъютанты — Истома и Мишанька Безмен.
Садясь на рогожу. Ратных сказал:
— Итак, товарищи и братья, завтра утром общий штурм Детинца. Согласны?
— Знамо, так! И перетакивать не будем, — решительно ответил Будимир. — Мужики уже роптать начали: де атаман и есаулы зады чешут, о битве не думают.
— Ас братчиками как? — озабоченно спросил Пуд. — Опаска с ними большая нужна!
— С братчиками не все ясно. В Детинце, полагаю, их нет, а вот с тыла они могут ударить. Алекса перенес свои сторожевые посты на тылы осадного табора. Алекса, не проморгают твои дозорцы?
Алекса привстал, отвечая:
— Уши топориком держим, не вполглаза — на полный глаз глядим. И мышь не прошмыгнет!
— Если тревога в тылу начнется, ты, Пуд, туда своих ребят с луками посылай. Нужно издали врагов бить, близко к табору не подпускать. Подойдут вплотную, нам несдобровать! А как твои таежные посты, Пуд?
— У Алексы мышь не прошмыгнет, а у нас жук или червяк не проползут. Округ города в тайге дозоры стоят.
— Оружия у нас маловато, — вздохнул атаман. — Если стрельцы в конную атаку пойдут, кольями и оглоблями отбиваться придется.
Будимир виновато опустил голову.
— Сделали, сколько успели. Раньше времени начали. Все помолчали, погруженные в тревожные думы. Потом капитан снова спросил Истому:
— О пленных наших ничего не узнали? Юноша покачал головой.
— Узнали, да мало. Друзья Сергунькины, ребятишки посадские, говорят, что Сергунька и брат его в Пытошной башне сидят. Точно будто бы узнали.
— Ребятишки всегда знают, — улыбнулся капитан. В шатер, согнувшись, втиснулся мичман. Был он перемазан землей и глиной, брюки на коленях разорваны.
— Закончили, мичман? — оживился Ратных.
— Так точно, закончили! — Глаза Птухи, обычно всегда со смешинкой, как у истого одессита, сейчас блестели жестко. — Эх, и рванем! Двадцатый век против семнадцатого. Кошмар!
Новокитежане с уважением смотрели на мичмана. К штабному шатру подошел кто-то и остановился, не решаясь войти. Видны были только огромные босые ноги. Потом послышался голос Некраса Лапши:
— Атаман-батюшка, есаулы славные, на детинских стенах огни многие появились. Взглянули бы! Штабной шатер вмиг опустел.
Глава 2
Мирная беседа
Только там, где приходит беда,
Проверяется смелость.
1
Их заперли в комнате Пыточной башни. Большое волоковое окно, через которое Сережа и его друзья пробрались два дня назад по желобу в Детинец, было забито наглухо толстыми сосновыми горбылями. Виктор еще на рассвете внимательно осмотрел волоковое окно, попробовал отодрать горбыли и безнадежно сказал:
— Здесь нам хода нет.
Было в камере и второе окно, маленькое и забранное решеткой, выходившее на посадничий двор. Видно из него было немногое: край двора, верхушки сада да берег пруда, где шлепали вальками прачки. Но это было все же веселее, чем мрачные стены тюрьмы, и Сережа часто подходил к этому окну. Он и заметил, что среди прачек, коренастых, голоногих, появилась тоненькая девушка в цветном сарафане.
— Чего это она смотрит на наше окно? — удивился вслух Сережа. — Все смотрит и смотрит!
— Кто смотрит? — подошел к окну Виктор и тотчас вскрикнул: — Она! Анфиса! Узнала, что нас сюда сунули! Будем ждать от нее весточки.
А весточка уже пришла — уже стучал на двери наружный засов. Посадничий ключник, дряхлый Петяйка, принес большой узел с пирогами, жареным мясом и рыбой.
— Сдоба вам и ядь всякая, скоромная и постная.
— Спасибо, дедуся! От кого посылка? И письмо есть?
— Письмо тебе посадник-владыка батогами пропишет!
— Ты ей на словах хоть передай, что я…
— Отзынь, поганец! — крикнул зло Петяйка и спросил Сережу сухо и угрюмо: — Белено спросить здоровье твое. Что передать?
— Передайте, здоровье хорошее, — ответил Сережа и вежливо добавил: — И большое спасибо за беспокойство. Это тоже передайте.
Петяйка вышел из камеры и со стуком задвинул снаружи засов на двери.
Кроме радостной весточки от Анфисы, ничего не случилось в этот день. Он тянулся, как и всякий тюремный день, лениво, незаметно, бесшумно. Лишь стучало где-то деревянное ведро о сруб колодца и ворковали голуби под застрехой башни. Но вот в тюремное безмолвие начали вливаться сначала глухо, а потом все громче и громче яростные и страстные крики. Где-то недалеко шумела толпа, свистела, охала, кричала то негодующе, то умоляюще, то ликующе.
— Играют! Честное пионерское, играют! — восторженно закричал Сережа. — Сборная посадов со сборной Детинца!.. Витя, ты знаешь, какая в Детинце команда? О-го-го, командочка. А кто же вместо меня центра играет? Юрятку надо было поставить!
Сережа метался по каморе, возбужденный, со страдающими глазами. Его команда играет ответственный матч, а его нет на поле!
— Да успокойся ты! Сыграешь и ты за свою команду, не раз сыграешь! — схватил Виктор Сережу и прижал к себе, остановив его возбужденное кружение по комнате. Он начал уже беспокоиться за брата: слишком он был возбужден, не кончилось бы это горьким плачем.
А когда крики футбольных болельщиков перешли в яростный рев, в топот множества бегущих людей и когда буря эта домчалась до Детинца и ударилась о его стены, заметался по каморе и летчик:
— Началось! Боже, началось!.. Так неожиданно!
Загремели пищальные выстрелы, ухнула пушка. Виктор снова прижал к себе Сережу, загородив его собой. Решается их судьба! Сейчас ворвутся стрельцы и потащат их на расправу. А может быть… Может быть, ворвутся капитан, мичман, посадские и выведут их на свободу!
Так и стояли, обнявшись, глядя с ожиданием на дверь. Но прекратились выстрелы, затихли крики толпы, а за ними никто не пришел.
Настала ночь. Переволновавшийся Сережа крепко заснул на соломе. Виктор не спал, тревожно вслушивался в ночные шумы Детинца.
Не спало и гнездо верховников. Кричали сердито мужчины, причитали женщины, звякало оружие. Зарешеченное окно светилось красным, трепетным светом факелов. Неожиданно стукнул засов двери, и в камору хлынул свет. На пороге стоял Петяйка, за его спиной — стрельцы с большими фонарями. Сережа испуганно вскочил с соломы.
— Не подходите! — тихо, но с угрозой сказал Виктор, загородив собой брата.
— Не бойся, мирской, — сказал, выходя вперед, стрелецкий десятник. — Ни тебе, ни мальцу худа не будет. Зовет вас ее боголюбие государыня старица в свою Крестовую палату для мирной беседы.
Летчик ответил угрюмым, враждебным взглядом. Он знал, что вызывает его Памфил-Бык для окончательного ответа.
— Знаю я ваши мирные беседы.
Десятник перекрестился и улыбнулся добродушно: