Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 47)
— Спасены души, тиха-а-а! — загромыхал его бас. — Что высоко подпоясались? Али драться собрались? Добре! Пора по Детинцу ударить!
— Ай да Будимир! — заликовала толпа. — Широка борода, а душа молода! Веди нас на Детинец!
— Не я поведу. Без головы и руки-ноги вразброд пойдут, и надо нам по древнему, Степанушки Разина, обычаю выбрать походного атамана. Кого водите, хрешшоны?
— Ты нам совет дай, кого выбрать! — закричали в толпе.
— Степана мирского выбирайте! Он смыслом мудр и сердцем чист. Гож ли?
— Гож, гож! — заревела толпа. — Кажи нам Степана мирского!
— Полезай на бочку, — подсадил Будимир капитана, — покажись народу.
Ратных влез на бочку, и люди закричали:
— Люб, люб!.. Маленько знаем тебя!
— Челом бьем, порадей, родимый!
— Веди нас на Детинец, Степанушка!
— И на отчину выведи!.. В мир!.. На Русь! Ратных смотрел на прокопченную, землистую от голодовок, позеленевшую от цинги посадчину, и сердце его билось взволнованно.
— Коли народ выбрал, отказываться права не имею! — крикнул он и поклонился народу. — За доверие благодарю, а только я сердитый. Что. думаю — скажу, что сказал — сделаю, а споров да перекоров не терплю!
— Послушны будем твоей воле! — кричал народ. — Атамань с богом, Степан! Вот и второй у нас атаман Степан!
— В помощь себе беру есаулами Будимира Повалу, лесомыку Пуда Волкореза и мирского Федора, вот этого! — указал он на Птуху, стоявшего около бочки.
Мичман сразу подобрался и лихо сдвинул на затылок мичманку.
— И это в твоей воле! — ответила толпа.
— А вот знак власти твоей атаманской, — протянул ему Будимир кривую длинную саблю в сафьяновых ножнах. — Это сабелька старицы Анны, ею она царских воевод рубила. Мы, кузнецы, ее храним.
Капитан вытащил саблю наполовину из ножен и поцеловал ее.
А в толпе кто-то нетерпеливый завопил:
— Начинай воевать, атаман! Верховники в Детинце, как в горсти. Их, как цыплят, лукошком накрыть можно. Начинай!
— Хороши цыплята! Слухайте меня, спасены души! — полез на бочку Софроний. — В Детинце собак-стрельцов близ тысячи. Несть числа! А с сильным бороться — смерти искать!
— Да спихните вы его с бочки! — заревела толпа. — По морде угодник, а по делам негодник! Откуль же близ тысячи, зеленых кафтанов едва сотня наберется!..
— Беги от стен! — закричали в задних рядах. — Счас с пищалей шибать начнут! И пушку ладят!
— Трави запал! — долетела команда со стены.
Детинские стены окутались пороховым дымом. Стрельцы открыли огонь из длинных, тяжелых пищалей и коротких широкогорлых «тюфяков»[39]. А в башенной амбразуре вспыхнуло пламя, и пушечный выстрел тупо отдался в тайге. Каменное ядро, проверещав над осаждающими, плюхнулось в землю далеко за их последними рядами. Детинские владыки повернули разинский «Единорог» против народа.
Пороховой дым повис низко над землей, как болотный туман. Кричали в толпе раненые. Кружили над людьми перепуганные галки. Осаждающие отхлынули от стен, и стрельба прекратилась.
Вскоре пошел дождь, частый и крупный, но посадские не ушли от Детинца.
Часть третья
«НА СЛОМ!»
Глава 1
Осадный табор
…Так и стояли. Эти и те.
Перепопыхиваясь винтовкой.
1
Восставшие посады окружили Детинец осадным табором. Появились шалаши из ветвей и соломы, шатры из дерюг и рогож. Пригнали из посадов телеги и огородились ими от конных атак стрельцов.
Шумела радостно, словно дождалась праздника, посадчина. Были тут кузнецы с запеченными у горнов лицами; плотники из Щепного посада в дерюжных фартуках, с топорами, засунутыми за спиной за пояс; красильщики, с руками желтыми, синими, зелеными; рыбаки, подпоясанные, по ловецкому обычаю, сетями, скрученными в жгут. Были Здесь и мужики из таежных деревень, вооруженные вилами-тройчатками и цепами; были солевары с язвами на лицах и руках от горячего рассола, и, конечно, лесомыки со страшными своими луками.
Скрипящие, тяжело нагруженные возы привезли из Кузнецкого посада тайно заготовленное оружие: вязанки мечей, сабель и копий, ослопы, окованные железом палицы, кистени, железные рубчатые шары на цепях, с какими еще на татар хаживала Русь. А против конных стрельцов были молоты-клевцы, с железным клювом для стаскивания всадников с седел. Прислал Кузнецкий посад и пищали, тяжелые и длинные, как ломы, но не много было огненного боя. А из Сыромятников привезли кожаные рубахи, обшитые железными пластинами.
Походный атаман восставших посадов в шинели, туго запоясанной и застегнутой на все четыре крючка, в зеленой пограничной фуражке и с древней саблей старицы Анны, пристегнутой к ремню, обходил осадный табор. За атаманом шли есаулы. В высоком шлеме, в пластинчатых латах, надетых на посконную рубаху, опираясь, как на клюку, на прямой широкий меч, тяжело шагал Будимир Повала. Всей пятерней он лохматил подпаленную у горна бороду и не спускал глаз с детинских стен. Но не страх, не сомненье были в его глазах, а спокойствие и уверенность. Положив на плечо рогатину, грозную, тяжелую, на длинном березовом ратовище, шел плотный кривоногий староста охотников Пуд Волкорез. И он не сводил с Детинца пятнистых, как у рыси, глаз. В глубине их залегла настороженность; он смотрел на Детинец как на зверя, готового к прыжку. За бревенчатыми стенами сидел этот лютый зверь и примеривался к прыжку, прицеливался к удару когтистой лапой. Третьего есаула, мичмана Птухи, не было в таборе — он уехал в посад за взрывчаткой и порохом.
Атаман и есаулы остановились у дерюжной палатки,. где бабки-ведуньи разместили лазарет. На рогожах лежали раненые при первом приступе на Детинец. Скупо стонал посадский, подбитый зарядом картечи из горластого «тюфяка». Рваные его портки и рубаха залубенели от крови. Ведуньи варили целебные корни, обмывали отваром раны и накладывали на раны осиное гнездо или присыпали золой. А в стороне лежал убитый. Бабки уже обмыли покойника через березовый веник, обули в ненадеванные новенькие лапти, на глаза положили медные гроши, а в головах поставили чашку с водой, чтобы было где обмыться его душеньке, вылетевшей из тела. И провожал его в последний путь похоронный плач женщин.
Будимир снял шлем, вытер рукавом вспотевший лоб и перекрестился.
— Мало на воле погулял! — сказал он жалеюще, указывая на мертвеца, и перевел взгляд на Детинец. — Облегли мы сего зверя, а он вишь как кусается!
— Медведь, коли почует, что берлога его в облоге, он тогда и зубом кусает, и когтями рвет, и лапой наотмашь бьет, — угрюмо заговорил Пуд, глядя на сиявшую золотом крышу посадничьих хором. — А Детинец не добыча еще, подранок только. Вот и кусается.
— Добьем? — спросил походный атаман. — По острию ножа идем!
— Подденем на рогатину! — тихо, но с угрозой ответил Волкорез.
— Прииде час для мужества и для битвы! — снова перекрестился Будимир. — Докончим же наше дело в добрый час, во святое времечко.
А похоронный вой плакальщиц начала перебивать горластая, задиристая перебранка двух враждующих станов. Таков древний осадный обычай. Посадские кричали стрельцам, высыпавшим на стены:
— Пошто ворота Детинца заперли?
— Чтоб телята не лазили! — отвечали насмешливо стрельцы.
— Теляток спужались, храбрецы?
— В мир, гилевщики, захотели? — орали со стен. — Ототкнем вам дыру не в мир, а в адское пекло!
— Всем вам, кафтанникам, головы свернем! Сами себя в пятки целовать будете!
— На себя погляди, посадчина тухлая! Лаптем щи хлебаешь, еловой шишкой чешешься!
— Веревки на вас, кафтанников, жалко! Мочальной петлей удавим!
На стене показалась вдруг багровая рожа попа Саввы. Задрав нос-пуговку, он сначала выругался ядрено, потом заорал:
— Паршивчики, шелудивчики! Сманили вас, дуроломов, мирские на окаянство! Саблей вас будем крестить, как рече пророк!
— Душа паскудная, попище нечестивый! Уже переметнулся? — брезгливо закричал Истома, стоявший под стенами.
— Истомушка! Внучек! Сам знаешь, сколь скудно мы живем! — слезливо заныл поп. — А старица обещала, что я один буду мертвых посадских отпевать. А посад-чину стрельцы сотнями уложат, вот увидишь!
— Кутья тухлая! Прихвостень посадничий! — закричали ненавидяще посадские. — Трупоядец проклятый! А поп надрывался со стены:
— Сосчитай-ка, Истомушка! С каждого покойника по алтыну — три рубля в мошну!
Толстый, неповоротливый стрелец, низко склонившись со стены, крикнул зычно:
— В Светлояре ваших мертвяков будем топить! Как в прошлый ваш бунт топили!
— Ты топить нас не будешь! — рявкнул Волкорез. Длинная, зверобойная стрела его мстительно взвизгнула и впилась стрельцу в горло.