Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 50)

— Ну, кто хочет? Подходи!

3

Верховники остановились и попятились. Их остановил не подсвечник в руках летчика, а звук легких, быстрых шагов. В Крестовую палату вбежала Анфиса, схватила Сережу и сверкнула глазами на Памфила:

— Не тронь младеня, убивец!

Братчик не удивился и не растерялся. Он улыбнулся вежливо и тонко:

— Мне понятен ваш благородный порыв, мадемуазель. Этот мальчик брат вашего жениха, может быть, уже и мужа. Но, как мне известно, по законам Ново-Китежа вас, будущую старицу, за такие амурные дела должны бить кнутом на базарной площади.

Верховники оторопело переглянулись и засопели. У посадника отвалилась нижняя челюсть. Анфиса вскинула гордо голову. В глазах ее были гадливость и презрение.

— Батюшка, и ты, старица пресветлая, и вы, верхние люди, — смиренно поклонилась она всем, кого назвала, — на вас ляжет кровь младенца сего. Будет он мертвенький приходить к вам по ночам, на постелю сядет, кровью вас закапает! — — Голос девушки дрожал мольбой и слезами.

— Замолчи, Анфиса! — испуганно замахал руками дряхлый верховник. — Экое говоришь, аж жуть берет.

— Я за его смерть перед богом в ответе буду! — торжественно проговорила старица. — Ваш грех, верховники, я замолю. И не пролью крови младенческой. Удавочка — смерть скорая. Захлеснут, дернут — и помчится его душонка в ад кромешный, к дьяволу в гости! И братца его родного заодно на ту же виселицу.

— И то! — обрадовался и приободрился дряхлый верховник. — Коль старица на себя сей грех берет, удавить его, дьяволенка!

— Погоди, премудрая, и вы, лучшие люди ново-китежские, погодите! — решительно перебила их слова Анфиса. — Души наши ты, старица, спасешь, а жизнь нашу? А ежели посадские Детинец на растрюк возьмут, что они за убийства эти с нами сделают? За смерть младенца и брата его? Головы нам отрубят — это еще милостиво. А коли сначала руки и ноги отсекут или на кол посадят?

— Наземь сшибут, да еще и ногой придавят, — послышалось со скамей верховников. — Как баранов зарежут.

— Бараны и есть! — с презрением посмотрела Нимфодора на своих советников. — Уперли бороды в брюхо и знай сопят. Какой же ваш приговор будет?

Верховники нерешительно переглядывались. Один из них, осмелев, сказал:

— Погодить надо с виселицей. Неизвестно, как дале дело обернется.

А другой кивнул на открытое окно:

— Вон они! Слышите?

— Испугались, отцы? — со спокойным бешенством спросил Памфил.

— Ты, милостивец, не серчай, — заговорил робко верховник, тучный, огромный, похожий на гору мяса и жира. — Ты что, взял да ушел. А мы куда подадимся? В осаде вот сидим. Убежали бы на Русь, да ты сам говорил, что ждет нас там горшая беда, комиссары красные.

— Я так мыслю, — заговорил бельмастый верховник, — дать надобе посадским чертеж ходов прорвенских. Не все уйдут, кои и останутся. Лучше рукавом щель заткнуть, нежели целым кафтаном.

— У вас есть чертеж Прорвы? Так дайте самое лучшее решение вопроса, — насмешливо посмотрел Памфил на верховников. — Нет у вас чертежа, а к чужому добру руки не тяните, по рукам получите! И вот о чем подумайте, отцы. Уйдут посадские из Ново-Китежа, тайну прорвенских троп откроют, а на их место придут сюда из мира антихристы, красные комиссары. Любо?

Стоны и причитания раздались на скамье верховников.

— Как волки мы, в ловчей яме! Нету выхода! А дряхлый верховник заныл слезливо, обращаясь к Памфилу:

— Ты же обещал, кормилец, укорот дать посадским, коли они на дыбы встанут. Самопалами-скорострелами, драконами огнедышащими их усмирить! Где же слово твое? Стрели в посадских, разгоняй их сатанинское сборище!

— За мою спину прячетесь? — ответил презрительно братчик и, поморщившись, схватился за разбитое плечо. — К дьяволу вас, толстопузых! Самопалы начнут стрелять, когда это мне нужно будет. А вы сами себя спасайте. У вас стрельцы, у вас пушка есть. Воюйте!

Он подошел к Виктору, долго смотрел в глаза летчика и сказал негромко:

— На рассвете за вами придут. — Он оскалился злой, волчьей улыбкой. — С веревками. С петлями. Подумайте еще раз, крепко подумайте!

Он выбежал из Крестовой палаты.

Старица сокрушенно вздохнула и сердито сказала Анфисе:

— А ты чего здесь торчишь? Уйди с моих глаз, постылая!.. Душан, передай мирских стрельцам. Пускай их обратно в Пытошную отведут. Придушить их мы всегда успеем.

— Видно, теперь уже не придушим, — проворчал сумрачно дряхлый верховник.

И когда ушла Анфиса, а стрельцы увели мирских, он всплеснул руками.

— Господи сусе, как мирские в нашем городе богоспасаемом появятся, так обязательно бунт заваривается. То Васьки Мирского бунт, то вот опять посады поднялись!

— Я во всем виновата! — горестно поджала Нимфодора сухой рот. — Распустила я паству свою, яко негодный пастырь. А стадо без пастыря — пища сатаны. Но сломала я выю Васькиному бунту; сломаю хребет и бунту сёднешнему. Душан, грамоту увещевательную написал поп Савва?

— Вот она, твое боголюбие! — — поднял Душан со стола березовый свиток.

— Давай сюда. И свечу дай.

Старица долго читала грамоту, далеко отнеся ее от глаз и беззвучно шевеля губами. Душан светил ей канделябром. Прочитала, опустила свиток на колени.

— Зело искусен поп Савва в сплетении слов. Великий талант ему богом дан, а он тот талант в чарочке топит. В грамоте сей он и соловьем поет, и лисой крадется, и бархатной кошачьей лапкой гладит, и львиные когти кажет. Уповательно, утишит посадских сия грамота.

— Не брунчи пустое, Нимфодора! — грубо оборвал старицу верховник с бельмом. — Не словеса, а шелепы посадских утишить могут. Непокорны они останутся и после грамоты. А что дале делать будем?

— Слышали, что было сказано нам? Сами себя спасайте! Владыка посадник, к бою готовься! Снаряжай стрельцов конно и оружно!

— То Остафия Сабура дело, — недовольно ответил Густомысл. — На то он и стрелецкий голова.

— Дубинноголов, дремуч и неповоротлив ты, Ждан. Тебе бы ноздрями мух ловить, — с невыразимым презрением не сказала, пропела Нимфодора. — Неохота в кольчугу влезать, брюхо толсто? Иль боишься, убьют тебя смерды? Убьют — церковку на твоих костях поставлю, святым великомучеником сделаю, образ твои в соборе повешу.

Посадник смотрел на нее мутно и тоскливо. Видно было, что не с руки ему стать великомучеником, и не радовала икона в соборе с его ликом.

— На сборы даю тебе ночь, Ждан. А на утре в бой иди! — Старица поднялась с кресла. — А теперь помолимся господу победительному, чтобы воинство наше сброд, голь да шушваль посадскую, как полову, разметало! И пойдемте на стены, грамоту увещевательную читать!

Все закрестились на огромный черный лик Христа.

Глава 3

Раздор-змея

Ах вы, люди новгородские!

Между вас змея-раздор шипит.

М. Лермонтов, «Последний сын вольности».

Выбежали из шатра не только атаман и есаулы, вылезли из шатров, шалашей, из-под телег все посадские.

Верхи детинских стен осветились трепетным светом боевых факелов. В железных корзинках, нацепленных на концы копий, красным, дымным огнем горело смолье. И неожиданно забухал набатно соборный колокол Лебедь.

Осадный табор забегал, засуматошился. Но сотники и десятники быстро выстроили людей в боевые порядку. Слышны были голоса есаулов, приказывавших гасить костры — цели для вражеских стрелков.

На стены тем временем выходили верховники. Они встали в ряд, и факелы осветили их могущество и богачество. Сколько тут было необъятных брюх, пышных бород, толстых рож, сколько бархата, шелка, атласа и мехов самых дорогих. Когда установились верховники, чинные, важные, могутные, колокол смолк, и наступила выжидательная тишина.

— К стенам нас подзывают, — догадались наконец посадские. — Указы-грамоты начнут нам читать иль слово увещевательное говорить будут. Всю ночь, чай, Верхняя Дума совещалась.

Так и вышло, по догадке. На вислое крыльцо[40] воротной башни вышел стрелецкий голова. Остафий снял атласную, с бобром шапку и поклонился народу на три стороны.

— Гляди, вежливый какой стал! — засмеялись в толпе.

— Слушайте, люди ново-китежские, грамоту старицы и посадника! — зычно, на всю площадь, крикнул он. Подняв высоко длинный свиток бересты, он начал читать: — «Всем людям посадским, и деревенским, и прочим жителям богоспасаемой земли ново-китежской, иде же истинное православие сияет, яко светило. Пожелав вам душевного просветления, вкупе же и телесно здравия, обращаемся к вам, людие, мы, высокие владыки. Во-перве, ее боголюбие старица Нимфодора, златое правило Христовой веры, церкви бодрое око, уста немолчные сладковещательные, преподобная мудрая наставница и владычица, и прочая, и прочая. А рядом с нею государь владыка посадник ново-китежский Ждан Густомысл…»

— Не приемлем! — заревела толпа, услышав имя посадника. — Не желаем про Ждана слышать!..

— Чего галдите? Дайте грамоту дочесть! — пытался голова перекричать людей. — А ну вас к дьяволу! Меня не слушали, так старицу Нимфодору небось выслушаете!

При имени старицы площадь начала затихать. На стене посветлело. Монахини-старухи вынесли толстые церковные свечи и фонари, иконы, кресты, хоругви. Люди на площади закрестились, сломались в поклонах. И вдруг чей-то звонкий голос крикнул:

— Гля-кось, и поп Савва — худая слава к святости примазался!

Поп Савва, важный и суровый, выпятил брюхо и упер в него большой деревянный крест. Он не вытерпел и погрозил крестом, как дубиной, стоявшим внизу посадским.