Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 27)

— Гол! — закричал Сережа. — Первый гол в Ново-Китеже!

Он пробил по воротам еще раз, еще и еще раз, пробил десять, двадцать раз, но ни одного мяча Митьша не задержал. Он испуганно жмурил глаза и пятился от пролетавшего мяча.

— Фиговый из тебя вратарь, — поставил Сережа ногу на мяч. — Давай я в ворота встану, а ты бей. Ну, наподдавай!

Много раз пробил Митьша по воротам, но все мячи были или отбиты, или пойманы Сережей. Митьша рассвирепел. Он сердито сопел, то и дело подтягивал штаны, трепыхал ушами шапки, оббил и о мяч и о землю пальцы ног, но мирской Сережка, словно колдун, ни разу не пропустил в ворота мяч.

— Будя! — запаренно опустился Митьша на землю, вытирая вспотевшее лицо снятой ушанкой. — Не умею я в ваш футбол бить.

— Научишься, — покровительственно сказал Сережа и замер, прислушиваясь.

Издалека откуда-то доносились многие мальчишечьи голоса:

— Это кто кричит?

— Ребята посадские. На выгоне они,

— Что делают?

— Стрелки из луков пущают.

— Можно посмотреть?

— А чо нельзя? Пойдем!

3

На зеленевшем сочной травкой скотском выгоне толпились мальчишки. Кто-то из них, заметив Митьшу и Сережу, крикнул отчаянно, словно увидел пожар:

— Робя, мирской идет!

По земле затопали босые пятки, и через мгновение звонкие, взволнованные мальчишечьи голоса послышались уже из-за ближнего сарая.

— Экося, испугались, — сказал презрительно Митьша. — Пожди чуть, я их позову.

Он убежал, и вскоре ребята вышли из-за сарая. Подходили они к Сереже не очень храбро, может быть, и повернули бы с полдороги, но впереди шел уверенно, смело, видимо, их атаман и заводила, высокий кареглазый, скуластый и бровастый мальчуган. Он был без шапки, и ветер трепал его темные волосы, остриженные в кружок. Сережа сразу смертельно позавидовал ему. У кареглазого не хватало двух передних зубов, и он на ходу с особым шиком плевал — цыкал, может быть на целых десять шагов. Да-а, это был высший класс!

Ребята остановились в двух шагах от Сережи. Некоторое время молчали, настороженно разглядывая друг друга.

— Как тебя зовут? — первым нарушил молчание Сережа, обращаясь к атаману.

— Юрятка. А тя?

— Сережка. Во что вы играли?

— Мы не играли, не дети, чай. Стрелки мы пускали.

— Покажи, как стрелы пускаете.

Ему никто не ответил. Всех заинтересовал Женька, диковинная короткошерстая собака.

— Гли! Как овца стриженая… Може, не собака?

— Самая настоящая собака! — ответил Сережа. — Сейчас я вам покажу, что она умеет…

Он подкатил к Женьке мяч и, подняв руку, приказал:

— Стереги!

Пес лег и замер, положив голову на мяч.

— Попробуйте теперь взять у него мяч. Только не советую. Без пальцев останетесь. Смотрите дальше, программа продолжается!

По команде Сережи Женька садился, ложился, вставал, давал голос — лаял, приносил брошенную палку. Но особого интереса дрессировка Женьки не вызвала.

— Пустая забава! — пренебрежительно сказал Юрята. — Пес должон дом стеречь, помогать пастуху стадо пасти, зверя в тайге гонять. Бездельный у тя кобель, Сережка!

Говорил Юрята шепеляво, на месте двух передних зубов чернела дырка. Сережа снова позавидовал и, вздохнув, сказал:

— Ты небось далеко плевать можешь? Как матрос! Можешь?

— Гляди! На три сажени могу.

Юрята плюнул, вернее, шикарно цыкнул через выбитые зубы, так, что Сережа глазам не поверил.

— Теперь давай ты.

Сережа плюнул, и получилось позорно. Пришлось подбородок утирать. Чувствуя, что авторитет его качнулся и интерес к нему ослабевает, Сережа вытащил свое зажигательное стекло. Успех был потрясающий. Стекло вызвало не только удивление, но и суеверный страх.

— Сткло-то, чай, колдовское! Без кресала, без искры огонь дает!

Тощенький мальчишка с болячками на губах, жевавший льняную макуху, сунулся ближе к Сереже. В глазах его была унылая зависть,

— Слышь, мирской, меняем твое сткло на макуху. Сладкая, страсть!

— Погоди, Завид, — недовольно сказал Юрята. — Покажи еще чего, Сережка!

Сережа вытащил нож, нажал кнопку — выскочило блестящее лезвие.

Завид завистливо засопел.

Юрята восхищенно вздохнул:

— Сделай еще раз!

И еще раз лезвие спряталось и выскочило от легкого нажатия. Завид по-воробьиному задергал маленькой сухой головенкой. В глазах его была уже не зависть, а откровенная жадность.

— Сережка, ты меня слушай, — с просительной улыбкой дернул Завид Сережу за рукав. — Еще макухи принесу, домой сбегаю. И бабок двадцать гнезд[28] дам, а ты мне нож. Согласный?

— Отскочь, Завидка! — оттолкнул его Юрята. — Ко всем липнешь, всем завидуешь, жадная душа!.. Идем, Серьга, из луков стрелять.

Ребята стреляли из маленьких луков по тоненьким чурбачкам. Сережа осрамился: ни разу не попал в чурбачок. Он тоже начал сердиться, поставил толстый чурбан и крикнул с веселой злостью:

— Это ваш посадник Густомысл. Стреляй!

— Чего надумал! — попятились робко ребята, а Юрята повалил чурбан ногой.

— Не ладно задумал, Серьга. Отцы наши люди малые, мизинные[29], отдуют и нас и их заодно батогами за такое глумство над посадником.

— Ан стреляй! — закричал вдруг с яростью Митьша. — Он моего батьку нещадно кнутом бил и повесить на толчке грозился. Стреляй, говорю! — с силой вбил он в землю чурбак.

— Погоди! — схватил Сережа Митьшу за рукав. — Как твоего отца зовут?

— Алекса Кудреванко, солевар он.

— Я видел его вчера на посадничьем дворе, — взволнованно сказал Сережа. — Храбрый! В него стреляли, а он убежал.

— Знаю уж. Боюсь, поймают. — Неулыбчивые глаза Митьши засияли гордостью. — Он у меня такой: и черта с рогами не побоится.

— А, чего там! Воткнись стрела каленая Густомыслу меж глаз! — крикнул бесшабашно Юрята, первый пустив стрелу.

Разом зазвенели тетивы других луков, заверещали летящие стрелы. Утыканный ими, как еж, чурбан повалился на землю.

— Карачун дуроумному Ждану Густомыслу! — запрыгал Юрята на одной ноге, размахивая над головой луком.

После победы над посадником стрелять больше не хотелось. Тогда заинтересовались футбольным мячом.

— Пошто такой большой? — спрашивали ребята.