Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 26)

В жерле печи полыхал жаркий огонь. Вошел Истома, с грохотом бросил на пол охапку дров, постучал ухватом по полатям:

— Слезай, дед, печь буду топить. Угоришь!

— Ничего. Я привычный. — Савва свесил с полатей голову и сердито посмотрел на Сережу. — Ты, псёнок, угоришь, а меня угар не имет. Горести дымные не терпев, тепла не видати.

Поп сменил Истому у печи и начал кухарить, двигая в пламя горшки. Печь разгоралась, дым хлынул в избу, потянулся к открытой двери и к волоковому окну[27], прорезанному почти под потолком. Но тяга была плохая. Поп, освещенный ярким пламенем из печи, стоял невозмутимо, опершись на ухват, а теплый пахучий дым клубился вокруг него, как волнующееся море, поднимаясь до плеч. А затем захлестнул и его голову.

Сережа мучительно закашлялся и стремительно выбежал из избы.

Капитан, Виктор и мичман сидели на завалинке и тихо о чем-то беседовали.

Виктор указал Сереже на висевший около крыльца смешной глиняный умывальник-чайничек, носик с одной стороны и носик, с другой. Рядом стояла кадка с водой; в ней плавали две лучинки крестом: чтобы черт в кадку не влез.

— Умывайся скорее. Ждем тебя завтракать.

На земле у их ног на разостланной дерюжинке лежали толстые ломти хлеба и стоял глечик с молоком. Топка по-черному заставила их завтракать во дворе.

С умыванием получились сплошные неприятности. Умывальник-чайник оказался с норовом, лил воду нехотя. Сережа подставил под носик голову, наклонил умывальник. Вода потекла по шее и по ложбинке на спину. Сережа вздрогнул и рассердился. Как будущий исследователь Марса, он, конечно, должен закаляться, но он терпеть не может, когда холодная вода льется по спине. Спина сразу покрылась гусиной кожей. А мыло, разве это мыло? Грязная, вонючая смесь топленого бараньего сала с золой и щелоком. От такого мыла нестерпимо защипало все ссадины и царапины на лице и на руках. И полотенце, как наждачная бумага, толстое, жесткое, царапает кожу.

Позавтракали быстро.

На крыльцо вышел Истома, и капитан обратился к нему:

— В какой стороне Кузнецкий посад? Найдем мы туда дорогу?

— На берегу Светлояра церкву с зеленой маковкой видишь? Это и есть Кузнецкий посад. Там сейчас, чай, одни бабы. Кузнецов на огульные работы выгнали, в Ободранный Ложок.

— И посадского старосту Будимира Повалу тоже?

— Старосту на работы не гоняют. Капитан встал с завалинки, подтянул сапоги и сказал Птухе:

— Пошли, мичман.

— Есть! Берем пеленг на церковь с зеленой маковкой! — понимающе ответил Птуха и подмигнул Сереже.

Они с капитаном вышли за ворота и с места взяли быстрый, крупный шаг.

— Зачем капитану кузнецы понадобились? — спросил Сережа брата.

— Подковать кое-кого надо, — улыбнулся загадочно Виктор, поглядел на брата пристально, с нежностью и вдруг горячо прижал к себе.

А Истома положил на плечо мальчика легкую руку:

— Нравится тебе, отроче, наш град богоспасаемый?

— Вообще-то меня Сережей зовут, а не Отрочем. А город ваш мне не нравится. У нас лучше.

Глаза Истомы стали печальными, но он ничего не ответил. Они с Виктором ушли в боковушку, где Истома жил и писал иконы. Сережа остался один. Тоскливо стало на душе. Сел на большой приворотный камень. Сидел понурившись, в глазах под пушистыми ресницами были тоска и недоумение. Казалось бы, радоваться надо — он стал героем настоящего приключенческого романа. Словно уэллсовской машиной времени перенесен он в древние времена. А радости все же нет. Неприятно, неуютно в этих древних временах! В исторических романах древние времена нарядные, яркие, веселые: терема, разукрашенные, как игрушки, цветные бархатные кафтаны, шелковые девичьи сарафаны, звон сабель, блеск лат и щитов, все такие храбрые, великодушные, добрые. А здесь грязные лапти, рваные дерюги и сермяги, грязь, вонь, злые лица, злые голоса, и все какие-то робкие покорные, даже противно! Еще спрашивают, нравится ли ему этот город. А какой же это город? Магазинов нет, кино нет, не видно ни одной антенны, значит, и радио нет. Ни трамваев, ни автобусов, тащись по колени в грязи. А мороженое они небось никогда в жизни не ели. Электричества в избе нет, только чадик. Света мало, а в носу черно от копоти. И полно тараканов, огромных, как сливы, нахальных. Хлеб кислый, колючий, мыло вонючее, падалью пахнет. А если начистоту говорить, жутко здесь. Поп Савва все время шипит, псёнком называет, на базаре палач кнутом людей бьет и виселица, а на ней удавленник висит. А вчера, когда шли из Детинца в попову избу, Женьку чуть было собаками не затравили. Какие-то мужики, пьяные, мордастые и горластые, вдруг начали созывать собак и натравливать их на Женьку: «Пестряй!.. Терзай!.. Тявкуша!.. Пылай!.. Бери мирского пса!.. Ату его!.. Взы!..» Из всех подворотен и калиток вымчали дворовые псы и оравой кинулись на Женьку. А он, добрый, доверчивый, проделал хвостом приветственную сигнализацию и заулыбался, перекосив нос. Но от здешних собак благородства и рыцарства не жди. Всей оравой налетели на одного. Женька, храбрый до отчаянности, до глупости, не побежал, не зажмурился от страха, а сам кинулся навстречу врагам. Его тотчас сбили, начали рвать за бока, за ноги, за уши. Он все же отбился, поднялся потрепанный, искусанный и беззвучно оскалил белозубую пасть, ожидая нового нападения. И быть бы Женьке загрызенным, если бы дядя Федя и бородатый кузнец камнями и палками не разогнали трусливых псов.

Храбрый, верный пес растянулся у ног Сережи. Лежа на боку, вытянул в одну сторону все четыре лапы, а лапы дергаются судорожно, ходят мускулы под кожей, веки часто-часто дрожат. И тоненько тявкает во сне. Видно, и во сне сражается с подлыми ново-китежскими собаками.

Нет, плохо жить в древних веках! Взял бы и убежал на свою веселую Забайкальскую улицу. А попробуй убеги! Кругом тайга загадочная, темная, сырая, а еще Прорва какая-то непроходимая. Даже капитан, Виктор и дядя Федя призадумались, невеселые ходят. Дела неважные, прямо надо сказать. А все же они с Женькой и вида не подадут, что порядком-таки напуганы. Они же настоящие мужчины!

— Карамба! Разлегся, и горя тебе мало! — сердито толкнул Сережа ногой спящего Женьку. — Пошли куда-нибудь!

2

На дворе ничего интересного не было. Заглянул в бочку — пустая, попробовал покатать колесо — тяжелое и грязное. Вот тощища-то! И вдруг вспомнил о футбольном мяче. Побежал в избу, заставил Виктора надуть мяч (у него это здорово получается!) и, выбежав на двор, для начала дал хорошую свечку. Мяч весело прозвенел под ударом и взлетел вверх, тугой, нарядный, ярко-желтый. Приняв свечку, ударил в стену — стена отпасовала мяч, ударил второй раз — и увидел мальчишечью голову, высунувшуюся из-за косо повешенного полотнища ворот. Заметив, что Сережа смотрит на него, мальчишка показал язык и спрятался, но скоро опять высунулся. Сережа, прижав мяч к боку, пошел к воротам.

Мальчишка не убежал, только зажмурил глаза, замерев от страха перед мирским поганцем. Паренек был крепенький, налиток, такого о камень бей — не расшибешь, от такого и мороз отскакивает. И смешной очень! На лице крупные красные веснушки, брови выгорели, их и не видно почти, а нос, такой курносый, что из ноздрей хоть стреляй, как из двустволки. Был он бос, но в меховой ушанке. Одно ухо ее торчало вверх, другое болталось. Вылитый лопоухий заяц! Посконная рубашонка подпоясана высоко, почти под мышками, мочалой. Под рубашкой выпячивалось пузо. Сережа дружески ткнул мальчишку в пупок:

— Тебя как зовут, оголец?

Мальчишка вздрогнул, еще крепче зажмурил глаза и ответил басом:

— Митьша.

— А меня Сережа. А сколько тебе лет?

— Не ведаю. — Митьша осмелился открыть глаза, грустные, неулыбчивые. — Годам бог счет ведет.

— А где ты живешь?

— Эвон! — указал Митьша на полуразвалившуюся избу на противоположной стороне улицы.

— Значит, ты с нашей улицы? А книжки у тебя интересные есть?

— Не.

— А ты читать-то умеешь?

— По псалтыри кое-как бреду. Я одну зиму только учился, буквы учил и цифири.

— А почему больше не учишься?

— А на кой? Учатся только поповичи, чтоб попами стать. А простым людям на что грамота? — Митьша запыхтел и сердито добавил: — В школе розгами дерут.

Сережа свистнул:

— Надо же! А за что дерут?

— Для подспорья. А тебя в школе драли розгами?

— Скажешь! Попробовали бы!

К мальчишкам подошел Женька. Митьша потянулся было погладить его, но Женька зашипел, сморщив черный нос, обнажив залитые слюной клыки. Повернув голову к Сереже, пес посмотрел на него с бесконечной преданностью, любовью и обожанием: вот, мол, кто мой друг и хозяин!

— Ты, Митьша, никогда так больше не делай — укусит. Женька с высшим образованием. А что у тебя в кулаке зажато?

Митьша разжал кулак. На ладони его лежал пустой спичечный коробок, выброшенный ночью Птухой.

— Что глаза пялишь? Завидно, чай? Ни у кого такой нет. Отымать будешь, в ухо дам!

— Эх ты, чудик-юдик! — засмеялся Сережа и швырнул об землю подпрыгнувший мяч. — Давай в футбол играть. Умеешь?

— Какой футбол? Как играть?

— Ногами. Становись в ворота, я буду бить, а ты не пропускай.

Митьша посмотрел на свои расчесанные, в цыпках босые ноги и решительно подтянул штаны.

— Давай!

Он встал в поповских воротах, разведя руки и растопырив ноги, будто не пускал в ворота корову. Но от мяча, пробитого Сережей, шарахнулся в сторону.