Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 21)
— Никак! Родники подземные горячие Прорву греют. Над ней зимой пар столбом стоит. Издаля видно, — недобро ложились слова попа. — Так-то, мирские! Уйти и не думайте.
Сережа посмотрел испуганно на попа и опустил голову, пряча страх в глазах. Савва погладил его по голове.
— Обвыкай, отроче, обвыкай. — В голосе его было не участие, а издевка. — Руки грызи, не уйдешь!
— Не трогайте мальчика, Савва! — резко сказал Косаговский. — А ты, Сережа, подтяни гайку! Дорогу домой мы найдем. Верь мне.
Сережа шмыгнул громко носом, поднял голову и улыбнулся несмело.
— Ты, батя, тралю-валю нам не пой! — бросил ложку Птуха. — А галоши ленинградские, рубаха японская, будильник московский? А зонтик, а веер старухин — это откуда? Из-за Прорвы? Или как?
Савва не донес ложку до рта и, глядя в ложку, ответил:
— А ты спроси об этом старицу и посадника. Спроси! Так ответят, что голова напрочь отлетит!
Мичман раздраженно отмахнулся и прислонился к стене, устало прикрыв глаза. Капитан молчал. Две морщинки поперек лба придавали его лицу вид хмурый, озабоченный.
— Истома, а как предки ваши перешли Прорву? — обернулся он к юноше. — Не двое, не пятеро их было, а не одна сотня, наверное. Не слышали вы об этом рассказов, преданий, песен, былин?
— Вела их преподобная старица Анна, а ей ангел господен путь указывал, — важно сказал поп.
— Дед, расскажи мирским поведание о граде нашем, — обратился к нему Истома. — Всю досюльщину древнюю поведай. Ты летописатель. Иди-ка сюда, мирской, — позвал он капитана и подвел к вделанному в стену шкафчику. — Вынимай, смотри.
Капитан вытащил из шкафчика книгу, огромную, как столешница, в деревянном переплете, обтянутом кожей. Это был, скорее, сундук, а не книга. Подошедший Виктор постучал по деревянному переплету:
— Теперь я понял, почему говорят: прочитал книгу от доски до доски,
Ратных раскрыл книгу. На первом листе была искусная заставка в черную и красную краски. Он взялся за край страницы, чтобы перевернуть, и, не поверив, пощупал еще раз. Нет, не бумага это была, а обработанная неизвестным способом березовая кора. Вот почему книга была такая толстая!
— Берестяная книга! — удивленно сказал капитан. — Вот чудо! Правда, слышал я, будто в одном таежном селе в церкви были берестяные книги. Узнали об этом музейные работники, примчались туда, а книг нет уже. Псаломщик их на растопку пустил. А ваша книга давно написана? О чем она говорит?
— На берестех сих вся история Ново-Китежа написана. При старице Анне ее начало. Века три, почитай, ей будет. — Истома раскрыл книгу на титульном листе и прочитал: — «Поведание о достославных предках наших и како, по изволению божьему, русские люди срубили в дебрях да раменях град Ново-Китеж, како живяху там».
— Ново-китежская летопись! — Капитан осторожно, с уважением перекладывал толстые, закапанные воском листы, исписанные крупным, тщательно выведенным уставом[17]. И время, как пучина, сомкнулось над его головой. Древние коричневатые чернила из дубовых орешков уже выцвели. Клякса! Двести лет этой кляксе! Писал летописец, задумался, дрогнуло гусиное перо, и вот!.. О чем повествовал он, не мудрствуя лукаво, словами простыми и скупыми? Какие события могли быть в этом глухом медвежьем углу?.. «В сем году злой мороз ржицу озимую побил, а летом и яровые без дождя сгорели. И в граде Ново-Китеже, до нового хлебушка, и конину, и собак, и всяку нечисть едяху…»
— Это древняя книга, — сказал Истома, — она в соборе нашем хранится. Дед ее на дом взял, чтоб подновить. Выцвело письмо. А писали ее прежние летописцы: поп Никодим, поп Сильвестр, поп Мокий и другие. А это книга новая, — вытащил Истома второй том.
— В нее напишу я завтра, как в град наш, попущением божьим, мирские люди пробрались. О вас напишу, — важничал поп. — Все сугубое должен я записывать.
— Теперь дед летописец ново-китежский. Опять поп. За это ему кормы и питие от старицы положены, — объяснил Истома.
— А гостей редькой угощаешь. Эх, батя! — упрекнул попа мичман.
— Хоть и пьет дед до изумления, — продолжал Истома, — а грамматик он зело ученый, грамоту многу познал и книжному урядству вельми обучен. Дед, расскажи мирским поведание. Ты всю летопись прочитал и всю дивно помнишь.
— Что разглядят они, неверы, в сумраке времен старопрежних? — задрал Савва нос-пуговку. — Душа у них темная.
— Я тебе за это братину полугару поставлю.
— А деньги у тя есть? — покосился недоверчиво поп.
— Алтын да два гроша.
— Тогда лучше пенника, чтоб язык мой развязать. Прилепе язык к гортани моей… Бежи скорее, Истома!
Глава 5
Написано на берестех
Ведет дорога длинная
Туда, где быть должна
Муравия старинная,
Муравская страна.
. . . . . . .
. . . . . . .
И едет, едет, едет он,
Дорога далека.
Свет белый с четырех сторон,
И сверху облака.
1
Братина, деревянная полуведерная посудина с носиком, шибала в нос спиртным духом. Ее, полную пенником, принес из кабака Истома.
Поп Савва раскладывал по столу цветные камешки, гальку с берегов озера Светлояра.
— Этот, пестренький, — нашего града основание. Беленький — белого железа отыскание. Желтый — народа ново-китежского угасание и желтолицых людей пришествие. Зеленый — дыры в мир ототкнутие. Красный — зарево пожара, бунт народный и веча конец. Теперь не собьюсь я…
Он сделал глоток из кружки.
— Красноглаголиво, произощренно, витийственно слагали прадеды наши поведание сие. Словесный мед и пища для души! А я, бедным и грешным языком моим, поведаю как могу…
Поп сделал еще глоток, побольше, и торжественно сказал:
— А начало всему в году от сотворения мира семь тысящ сто осьмидесятом[19]…
Ратных сидел в углу, откинувшись к стене и закрыв глаза, чтобы сосредоточиться на рассказе попа. Савва, бражник и подлая душа, был красноречив, талантлив, как древний летописец. И вставали перед глазами капитана яркие картины народного восстания.
…Последние отряды Степана Разина изнемогали и таяли в неравных боях с царскими воеводами, бросались отчаянно на бердыши и копья царских стрельцов и рейтаров.
— И были средь воинства Степанушкина два лихих полка, — мерно вел рассказ Савва. — Что два волка грызли и рвали они царские дружины, щелкали бояр, как семя, и кормили раков боярской свежинкой. Были были, и бояре волками выли! У баб, известно, души нет, у них вместо души лапоть, а вот поди же ты, начальствовала над теми полками баба, старица Анна[20] крестьянского рода, вдовой постриженная в монахини. А сражалась старица, аки лев!..
Одолевала царская и боярская Москва разинскую рать. Как огонь по пороховой нитке, летела страшная весть: схвачен атаман Разин, и в Москве, на Лобном месте, скатилась с плеч его голова.
— С горя такого поневоле выпьешь! — сделал Савва звучный глоток.
…Смятение и ужас, вопли и плач были на улицах и в домах городка, куда пришла старица Анна со своими полками. Подходили царские стрельцы-каратели, вел их князь-пес Юрка Долгорукий. Зарево сжигаемых деревень уже освещало ночью улицы городка. Жители готовились к смерти, ибо многие и многие из них в разински х полках с Москвой сражались.
— И средь воплей и скрежета зубовного тако рече всеблагая старица. — Савва поднял обе руки, словно он сам обращался к народу со словами надежды: — Людие, векую мятетися? Смерти не бойтесь, уйдем мы от нее. Поведу я вас в страну заветную, где нет ни пиявок в пруду, ни бояр на горбу. Трудись да песни пой!
— Правильная установочка! — похвалил Птуха; — А курс какой на ту заветную страну?
— Налей мне, Истома, еще кружку, а я сейчас мирским все обскажу. Текут, слышь, в той стране реки молочные да медовые с берегами кисельными. Дожди там теплые, а зимы никогда не бывает. Тулупы да валенцы не нужны. Рожь там растет семиколосная, белые калачи на березах висят, бабы соболей коромыслом бьют, на осётрах сидя белье полоскают и на звезды, как на гвозди, сушить вешают. А зовется та страна Беловодье. И в песнях про нее поют, и в сказках сказывают, а про дорогу в нее ни единого слова не сказано. То будто она в русских пределах, то будто под богдоцарем[21] она. А вернее, ничье Беловодье, земля необтоптанная. Божья земля! А безгрешной старице путь в Беловодье господь указал. И побрели встречь солнцу предки наши, дома свои оставя впусте. Мужики, бабы, дети! Истинный исход, бегство Израиля от фараона, именуемого царем московским Алексеем[22].
2
— Минуточку, батя! Получается, что вы, новокитежане, правнуки разинских бойцов? Или как? — заинтересованно спросил мичман.
— Выходит, так! — ответил поп. — Настоящих мы разинских кровей. Да ты слушай дале!
— Слушаю, слушаю.
— Путь был труден и прискорбен зело. Тяжела путина, да душа едина. Страх в спину толкал! — продолжал поп, снова промочив горло. — Шли сходцы путем через-каменным, через Урал-батюшку, а когда исчез он, растаял на окоёме, начались степи земли Сибирстей. Торных дорог опасались, шли напрямик, сакмой, что кочуй наследили. А кругом травостой невиданный, росы обильные. Зипуны, коими предки наши на ночь укрывались, от той росы тяжелыми становились…
— Я, когда романы читаю, эти описания природы пропускаю, — вмешался вдруг Сережа.
— Критиковать после будешь, — засмеялся тихо Виктор. — Молчи, Серега, не мешай.
Почасту пригубливая кружку, поп Савва неторопливо рассказывал, как шли впереди-.подвод с рогатиной на плече, с топором за поясом лапотники, осатаневшие от голода, страха, тяжелой дороги, а рядом с возами шагали женщины, раскосмаченные, со свисающими прядями пыльных волос, с черными провалами глазниц. С возов, из-под рогожных навесов, выглядывали изможденные,, почерневшие дети, голодно косясь на кули с мучицей, крупой, толокном, сухарями. За возами плелись отощавшие коровы и шатающиеся овцы. А вскорости коровы и овечки легли, не смогли дальше брести. Съели их сходцы, а бабы вой подняли. Бабам без буренушки и жизнь не в жизнь. И все были охвачены цепким страхом, все то и дело оглядывались назад, высматривая неумолимую погоню.