Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 23)

Савва сделал глоток из кружки и, поморщившись, понюхал корочку хлеба.

— А управлялись, как я уже сказывал, вечем. Старица Анна такой порядок установила. «Благовестник» загудит на толчке — весь город туда валом валит. Посадник тихо так и смиренно у народа позволенья спрашивал: «Повелите, хозяева, вечу быть?» Нельзя посаднику борзиться было. Его вече выкликало и утверждало, он слуга народа был.

— А как же теперешний посадник — начал было Виктор.

— Об этом разговор у нас еще будет! — оборвал его Савва. — Теперешний, Густомысл, дерзостен и лют вельми, за чужую бороду, как за свою, хватается и на кнут щедрый, — почесал поп спину. — А в те поры шалишь, посадниче! У старицы тоже власть большая была. Старица законы устанавливает, святую православную веру блюдёт, а посадник ее именем управляет, чинит суд и расправу. При них, при старице и посаднике, для совета и обсуждения дел особливо важных есть Верхняя Дума из лучших людей ново-китежских. А тех лучших людей старица указала поселить наверху, в Детинце, и начали называть их верхними людьми, или верховниками. Одначе без строгости с народом нельзя, ну и набрали старица и посадник десяток стрельцов, чтобы народ закон уважал, в вере не шатался и лихими делами, татьбой да разбоем, не баловался. Да и какие это были стрельцы, старики да полукалеки, что ни тк пашне, ни к рукомеслу не способны. Да и то надо сказать, о разбоях и татьбе тогда не слышно было. Разве что мальчишки на толчке калач стащут да пьяные около кружала подерутся.

— Еще вот что скажите, Савва. Налоги в то время новокитежане платили какие-нибудь? — спросил капитан.

— С тяглом легкость была! — отмахнулся Савва. — Не налоги, а добровольные приношения. Кормлением называлось. Несли в Детинец кормы всякие, мясом, птицей, рыбой, мукой, крупой да пивом и вином. Еще богу на свечки и масло для лампад. Несли на кормление ее боголюбию старице, посаднику, дворне их и старикам стрельцам. Это легко было! Много ли кормленщики съедят, пусть хоть в три горла лопают!..

Поп помолчал, помрачнел и сказал торжественно:

— Преставилась старица Анна, к судилищу Христову отошла! Вечную память ей новокитежане до сей поры кл икают. В бою орлица была, а в мирной жизни светло-душна и народолюбива.

— Геройская была старуха и политически подкованная, — сказал задумчиво Птуха. — А теперешняя ваша, Нимфодора, ведьма ведьмой!

— Не богохуль, сквернавец! — крикнул поп. — Она святая! Она первой в рай войдет. Ужо будешь, богохульник, в аду горячую сковородку лизать, — с угрозой посмотрел он на Федора.

— С маслом сковорода? — облизнулся дурашливо мичман. (Сережа засмеялся.) — Тогда давай! Ладно, чеши, батя, дальше.

— Умре старица Анна, а при жизни своей нарекла себе наследницу. Привели ее в собор и крестовидное выстрижение волос сделали. Постриг в монахини называется. Имя ей монашеское дали — Секлетея. Потом в гроб положили, попы в черных погребальных ризах со святыми упокой и вечную память ей, живой, пропели. Умерла после этого Секлетея для мирской жизни.

— А что ваша старица делает? — спросил заинтересованно Сережа. — У нее какая специальность?

— Эва, сказал: что делает? — покачал головой Савва. — Веру христианскую блюдет, за нас, грешных, молится. Лежит в черном гробу, вокруг свечи и лампады горят, а старица молитвы воспевает и наши грехи замаливает.

— Так все время и лежит? — не отставал от попа Сережа.

— Иногда встанет, на небо поглядит. Нет ли знаков?

— Каких знаков?

— Знаков конца земных наших мук. Боишься, чай, светопреставления?

— А вот и нет! — пренебрежительно выпятил губы Сережа. — Чихаю я со свистом на ваше светопреставление!

— Хорошо, хорошо, на эту тему мы в другой раз поговорим, — поспешил капитан замять разговор, начавший принимать опасное направление. — Рассказывайте дальше, Савва.

— После Анны и Секлетеи и другие старицы Ново-Китежем управляли. Старица Праскудия, при ней неурожай и голод великий были; Меропа — пожар великий, весь город сгорел; Пестимея — открытие белого железа; лесомыки случайно открыли; Голендуха — желтолицых людей пришествие. И другие старицы были, и всякая загодя, смертного своего часа не ожидая, наследницу себе нарекала. А умрет старица — наследницу и постригают. Иные совсем молодыми в старицы постригались. Пестимее всего восемнадцать годочков было, любила она одного парня, а ее постригли. Через два года с горя кровью плевать начала и в одночасье умре.

— Весело! — мрачно обронил мичман.

— У Нимфодоры тоже, наверное, наследница есть? — спросил Ратных.

— Обязательно. Дряхла старица наша. Анфиса, посадникова дочь, еще ребеночком была, когда Нимфодора на нее указала и преемницей своей нарекла.

— Что? — вскочил Виктор.

— Эк, взвился как! — подозрительно посмотрел поп на летчика. — Шилом в зад тебя торкнули, что ли?

Виктор облизал губы, словно собираясь заговорить, может быть, закричать, но промолчал и медленно опустился на лавку. Он чувствовал, что у него вдруг похолодели руки.

— Про стариц я все рассказал, буду о народе ново-китежском говорить, — снова повел рассказ Савва. — Сказывал я уже, что жили наши предки вполсыта. Нивка тощала, зерно выродилось, понурила ржица к земле тощие, тонкие колосья. И всего-то колосьев в поле было, что волос на моей плеши. А как освежить посевное зерно? И народ хилеть начал. Близкие с близкими роднились, кровь в жилах застоялась, как вода в болоте. Бабы хиляков рожали, юноши, как старики, горбились, морщинились. Тоже нужна была свежая кровь. И вымер бы наш народ, коли бы не новое чудо божье… Ох, горлышко пересохло. Глоточек бы!

Савва сделал не глоточек, а десять глотков и, взяв со стола новый камень, поднял его.

— Зрите! Камень желт, и люди желтые спасенье нам принесли! При старице Голендухе, в день успения пресвятой богородицы, привалили в город неведомые люди. Меднолики, скуласты, узкоглазы, в халатах пестрых. Называли они себя бурятцами, платили дань московским царям, а возмутились они против своего владыки, коего называли тайша[23]. Он был зело свиреп, смерть и разорение повсюду сеял. Ослабели бурятцы в бою против тайши, побежали, и прижал их тайша к Прорве. А они, избавления себе не видя, через топь бросились, тонуть начали. Вызволил их баран рогатый, вожак овечьего стада. Нюхом учуял он тропу путаную, повел стадо, за стадом люди пошли, так и вышли они в ново-китежские пределы. За барана выпить надо! — поднял поп кружку. — Пришед в Ново-Китеж, бурятцы пали к ногам старицы Голендухи, плачут, просят не убивать их. Не тронули их и пальцем, жить позволили. Забрали наши парни их девок в жены, а бурятцы на наших девках поженились. И влилась свежая горячая кровь в хилые жилочки Ново-Китежа. Стал от того народ наш маленько желтоват, скуласт и узкоглаз. Ничего, все во славу божью! Великую радость принесли бурятцы и нашим бабам. Какая бабе жизнь без буренушки-боденушки, без телка-тпрусеня? А бурятцы коров с собой привели и бяшек-овечек. Тода начали новокитежапе армяки, зипуны, кафтаны шерстяные шить и валенцы катать. Дело много веселей пошло! А последняя радость та, что бурятцы свежее зерно принесли, просо, ячмень, ржицу и пшеницу[24]. Ожили и нивы ново-китежские!

— Значит, баран первый в мир путь открыл? — спросил серьезно капитан. — А до этого и после прихода бурятов никто из новокитежан дорогу в мир не искал?

Поп поставил на стол пустую кружку и вытер губы ладонью.

— Как не искали! Всегда, во все времена, тосковали новокитежане по Руси пресветлой, искали дыру в мир. Только искать-то приходилось таем, в украдку от верховников. Старицы и посадники строгий запрет на это накладывали. Наведут, мол, на богоспасаемый наш град царевых собак, воевод да бояр, и конец тогда мирному житию. Дырников, что дыру в мир ищут, старица от церкви отлучает, а посадник и кнутом на толчке отдерет через палача. Торкались-торкались дырники — не нашли ходов через Прорву, и бросили искать, и про Русь забыли.

— ан не забыли! — горячо вскрикнул Истома. — Как сказка радостная, как песня нежная, печальная, вспоминалась народом наша Русь, родина наша. А как Вася, брат мой названый, пришел к нам и рассказал о Руси, снова потянуло народ в мир. То есть вот как потянуло!

— А Василий не пробовал искать дорогу в мир? — спросил капитан.

— И летом, и зимой, и в зной, и в мороз искал Вася выхода из здешней духоты и темноты. Не нашел, — тихо закончил Истома. В голосе его была болезненная горечь. — Искал все три года, что здесь жил.

— Три года! Полундра! — тихо ахнул Птуха. — Тогда дело — керосин. Одесса-мама, увижу ли я тебя?

— А открылась дыра в мир неожиданно. С божьего дозволения! — перекрестился поп. — И открылась не от нас, а с той стороны, оттеда, с мира.

— И давно это было? — подался капитан к Савве.

— Два с лишним года будет, — ответил поп.

— А кто открыл? Вы этих людей видели?

— Это нам неведомо. А только мирские с своей стороны дыру нашли.

2

Савва ребром ладони подвинул на край стола зеленый камень.

— Зеленый цвет — надежды цвет! А вышло так: на добро надейся, а беду жди. Спросите: как народ догадался, что дыру в мир открыли? А вот как! Поднялась вдруг в Детинце суетория! Не на вече, не на толчок, а в Детинец созвали народ старица Нимфодора, посадник Густомысл и прочие верховники. И такую речь повели. Идите, мол, людие, на Ободранный Ложок, копайте с усердием белое железо и к нам несите, а за это получите в Детинце невиданные, непробованные сладкие заедки, а окромя заедок, шелка, бархаты, атласы, ситцы мирские. Новокитежане о шелках да бархатах только в песнях старинных, из мира принесенных слышали. Всякому захотелось изюмцу сладенького мирского попробовать и пряников, как снег белых, пожевать. А у девок и баб-дур глаза разгорелись на мирские ситцы цветастые, на ленты в косы, на бисер цветной и бусы стеклянные. Наволокла посад-чина в Детинец белого железа, а им вместо мирских товаров шиш под нос! Ситцы, бархаты да ленты посадские только на верховниках увидели, а им и пощупать не дали…