Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 20)
Кузнец неожиданно остановился и сказал тревожно, глядя на бегущего навстречу человека.
— Мишанька Безмен бежит, ученик мой. Что у вас стряслось, Миша? — не вытерпев, крикнул он.
Мишанька, молодой парень с проступающей тенью бородки, с сереньким пушком на верхней губе, будто пил он молоко и не вытер губы, заговорил, понизив голос до полушепота:
— Ничего у нас не стряслось, дядя Будимир. А меня кузнецы послали узнать, почему ты долго из Детинца не возвертаешься? Ежели бы посадник что недоброе с тобой сделал, мы бы всем посадом в Детинец грянули!
— Не тронул меня Густомысл. А на белое железо, Мишанька, кузнецам придется идти. Рано еще нам борзиться. Ну, погоди, посадник!.. — взмахнул Будимир клещами и повернулся к капитану: — Ты, Степан, худо о кузнецах не думай, хоть и покоримся мы на сей раз Детинцу. Кузнецы — народ крепкий, нас и зубилом не возьмешь! Однако прощайте, мы в посад пойдем.
Взгляды кузнеца и капитана встретились, и были они как крепкое рукопожатие. Будимир снял войлочный колпак, поклонился всем и свернул с Мишанькой в сторону.
Глава 4
Истома Мирской
Кто ты такой, человек, кто отец твой, откуда ты родом?
1
Изба попова была похожа на трухлявый гриб. Крыша прогнулась, как седло, и поросла рыжим мхом. На дворе ни сарая, ни хлева, ни погреба. Около крыльца валялись старая оглобля, два сломанных колеса и рассохшаяся бочка. И двора-то не было, ни забора, ни тына, ни плетня, а ворота стояли, и висело на верее только одно полотнище, и то боком, на одной петле. К избе можно было подойти с любой стороны, но Савва провел мирских через ворота.
— Тю! На Воронцовский дворец[15] не похожа! — покачал головой мичман, глядя на избу.
В горнице, просторной, но темной от бычьих пузырей в окнах, стены блестели от копоти, как лакированные. Жирная сажа свисала хлопьями с потолка. Было в горнице не только просторно, даже пусто: широкие лавки по стенам, непокрытый стол, раздолье для огромных черных тараканов, полка для посуды да икона в углу — вот и все имущество попа Саввы. Пахло квасом, кислым хлебом, холодным дымом и мышами. Ратных, войдя, потянул носом и засмеялся:
— Русью пахнет!
— Знамо, Русью: мы, чай, православные, — обиделся поп и дернул Сережу за рукав. — Шапку скинь, немоляка! Не к басурманам пришел, икону-то видишь? У меня и кочергу недолго заработать!
Оробевший Сережа сдернул свой летный шлем. Мичман сел на лавку, огляделся и покачал головой:
— А хозяйство у тебя, отец, не ахти. Бобылем живешь?
— Прибрал господь попадью, — закручинился поп. — Яко наг, яко благ! Всего именья — веник в углу да мышь под полом.
— Пьешь беспрестанно. Скоро и веник и мышь пропьешь! — сказал от дверей молодой строгий голос.
Все обернулись. В дверях стоял юноша, стройный, изящный в фигуре и в движениях. Волосы его, расчесанные на прямой пробор, белые, как чистый лен, и курчавившиеся на концах, падали до плеч. Одет он был в рубаху до колен из холста, на первых снегах отбеленного, такие же штаны и новенькие лапотки. Под холстиной проступали трогательно по-мальчишечьи острые локти и колени. Виктор узнал юношу, убегавшего от посадничьего крыльца под глумливые выкрики попа Саввы.
— Это внучонок мой, Истома, по прозвищу Мирской, — засуетился, залебезил вдруг поп.
— Ты, дед, пошто ржал жеребцом на посадничьем дворе? — закинув красивую юношескую голову, пошел Истома на попа. — Кто кричал мне вслед, старый грех? Про кота и дразнилку?
Поп опустил голову, пряча от внука глаза.
— А это кто, мужичок маленький, хороший какой? — сказал ласково Истома, глядя на Сережу. — В посадах говорят, будто мирские к нам забрели. Не мирской ли это паренек?
— Не тронь его, Истомка, опоганишься! — заорал поп. — Мирской и есть. Посадник на постой их к нам послал.
— Для меня мирские не поганцы, я сам Мирской, — обняв Сережу и гладя его по голове, ответил Истома. Улыбаясь, посмотрел он на мирских людей. — Рад я вам несказанно, люди добрые!
— Обумись, Истомка! Грехов и без того на тебе, что на черемухе цвету! — затараторил поп.
— Что так? — насмешливо вздернул юноша тонкую, шнурочком бровь.
— Ох, горе мне с внуком! — всплеснул поп руками. — Нравом поперечный! Все у него не по стародавнему обычаю, а по-своему, по-особливому. Он иконы и те на свой лад пишет.
— Вы иконописец, Истома? — спросил Косаговский.
— Худог[16] я, — застенчиво и тихо ответил юноша. — Я не токмо иконы пишу, я стены, потолки узорю, окна тож. Собор в Детинце видели?
— Ваша работа? — оживился летчик. — Чудесная роспись! Вы настоящий художник, Истома. Щеки юноши зарозовели.
— Простите, Истома, — вмешался капитан, — но какой же вы мирской? Вы внук Саввы, не так ли?
— Так. Внук. А Мирским меня прозвали по Василию, брату моему названому.
— Мы о Василии сегодня не раз слышали. А как он попал в Ново-Китеж?
— Черти его к нам принесли! — зло вырвалось у попа.
— Молчи, дед! Васю не тронь! — сверкнул глазами Истома. — У вас на Руси Вася рудознатцем был, земные руды искал и камни разные, человеку полезные. В тайге отбился от своей партии, плутал по дебрям и неведомо как через Прорву перебрался. Чудо истинное! Вышел он на дальнюю деревеньку еле живой. Комары из него всю кровь выпили. Потом мужики пахотные его в город приволокли.
— На горе и стыд мой, — слезливо проныл поп. — Васька, сатана, Истомку словно чарами колдовскими опутал. Вот чей дух в Истоме бунтует!
— Хороший дух! Много мне Вася рассказывал про вашу жизнь мирскую, дружную, пресветлую, свободную. Хочу и я в мир, терпенья нет, жизни вольной хочу!
— Безумец! Гром божий на тя! — замахал поп руками на внука. — Мир — пасть адова огненная! Царская кабала, дыба да плаха нас в миру ждут. Царский-то престол дьявол на рогах своих держит!
— От Нимфодоры такое слышал, от палачихи народной? — брезгливо спросил Истома. — Она вот истинно дьяволова дочь, мучительница и убивица!
— Глумец, не богохуль! — затопал поп. — Не нам ее высокий сан судить! Она, как свеча восковая, перед господом горит!
— Врет она, как сивая кобыла, твоя свеча восковая! Вася говорил, что нет теперь на Руси царя.
— Много лет назад царя прогнали, — подтвердил капитан.
— Слышишь, дед? Чья же правда? Я в Васю, как в бога, верю. Стал он мне старшим братом названым. Хотел я с ним крестами нательными поменяться, да креста у Васи не было. Он с малых лет от бога откачнулся. А люди, видя таковую мою приверженность к Васе, человеку мирскому, и меня начали дражнить — Мирской-де. А я даже обрадовался. Я и есть Мирской! Вот так хочу жить! — с болью крикнул Истома, широко раскинув руки. — Вольно! Духота и темнота здеся! Ветру бы свежего к нам напустить, сквозняку бы!
Поп почесал под мышками и сказал зловеще:
— За разговоры эти сидеть Истомке в Пытошной башне, как и Васька сидел!
— Когда Василий появился в Ново-Китеже? И сколько он прожил здесь?
Брови Истомы приподнялись странно и тревожно; он посмотрел на капитана не отвечая; видно было, что ушел мыслями глубоко в прошлое. Потом сказал негромко, печально:
— Годов пять назад он к нам пришел, за три года до того, как начали у нас белое железо добывать. За это проклятое белое железо и загнали его в могилу старица и верховники. Стало быть, три года он у нас прожил.
Истома помрачнел и больше не сказал ни слова. Он по-прежнему обнимал Сережу и, прижавшись щекой к голове мальчика, снова задумался.
Капитан залюбовался лицом юноши с тонкими чертами, с чудесным бело-мраморным лбом и с настоящими русскими васильковыми глазами. Была сейчас в них умная сосредоточенность человека, глядящего в глубину, в себя, и затаенное страдание, и скорбная покорность.
Юноша вздохнул, отстранил чуть Сережу и, глядя печально в его лицо, сказал тихо:
— Неужто и ты, отрок милый, весь век свой здесь будешь вековать? Мы горе горстями пьем допьяна! Мы что псы на привязи, что медведи в яме живем. Беги отсюда, отроче, беги! — закончил он дрогнувшим голосом.
— Куда он побежит, коли все дороги заказаны? — издевательски хихикнул поп Савва.
— Слушай, деятель, хватит тебе травить через клюз! — сердито оборвал мичман попа. — Определили нас к тебе на постой, значит, и на довольствие к тебе зачислили. Когда кормить нас будешь? Мы сутки не ели.
— Кроме редьки с квасом да каши с льняным маслом, у меня нет ничего. Пирогов для дорогих гостей не напек!
— В матросском брюхе не только редька да каша, шлюпбалка сопреет. Давай поскорее! — потер Птуха довольно руки и запел, изображая корабельный горн на обед:
— Перекрестил бы лучше лоб перед едой! — сердито покосился на него поп.
2
Ели из одной деревянной чашки, черпая по очереди. Квас был нестерпимо кислый, хлеб колючий, с мякиной.
— Скажите, Савва, Прорва, про которую мы уже много наслушались, в самом деле непроходимая? — осторожно спросил капитан.
— Тухлой воды мерцание! Болотных трав стена! Чавкает, пузырится трясина бездонная! А на кочке зеленый болотный черт с лягушачьими глазами сидит. Вот какая Прорва! — ответил поп. — Пойдешь — и утопнешь в зыбунах да прососах, а не утопнешь — мошке да пиявицам на корм угодишь. Землю ново-китежскую Прорва кругом облегла. Нет прохода!
— И зимой не замерзает?