Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 52)
– Позвольте, но не могли бы вы объяснить, что вменяется нашему иностранному гостю?
Победоносцев только и ждал этого вопроса.
– Этот человек, – начал он, с удовольствием растягивая слова, – международный преступник. Он аферист, шарлатан и вор. Более того, он садист и замешан в поистине ужасных преступлениях.
Толпа начала перешёптываться.
– Это очень серьёзное обвинение, – согласилась старушка. – Но откуда у вас такие сведения?
Победоносцев запустил руку в карман, вынул оттуда конверт и потряс им над головой.
– Вот здесь все доказательства. В этом конверте телеграмма, которая, по моему запросу, пришла мне из далёкого города Вены. Там, как выяснилось, прекрасно знают господина Дюпре. Причём не только знают о его магических талантах, но и догадываются о других, хм, достижениях.
В этом письме со свойственной австрийцам дотошностью описаны все известные преступления этого проходимца. Среди них воровство в особо крупных размерах, обман, подлог, введение в заблуждение, неуважение к власти, промышленные махинации, выдавание себя за других личностей, в том числе голубых кровей. Ах, да что я, прочтите сами!
– Да, прочтите! – воскликнул Дюпре. – Мне самому очень интересно! Уверен, что налицо какая-то ошибка.
Победоносцев протянул даме конверт. Она взяла кружевными перчатками, раскрыла и достала сложенный вдвое листок. Затем насадила на переносицу пенсне и принялась читать про себя, шевеля по-старчески губами.
Чем больше она читала, тем больше дрожали её старческие руки, тем больше сходились на переносице брови. Наконец на лице её выразилось отвращение.
Победосцев, предвкушая триумф, позволил себе улыбнуться.
Старушка оторвала водянистые глаза от листа бумаги и посмотрела сначала на Дюпре, потом на Победоносцева.
– Вы убедились? – спросил обер-полицмейстер.
– Простите, но что-то я не могу взять в толк, какое отношение то, что здесь написано, имеет к этому господину?
– Как это какое?
Толпа молча ловила каждое слово старушки.
В голове обер-полицмейстера зародилось нехорошее предчувствие. Он скосил глаза на Дюпре, тот улыбался.
– То, что я вижу здесь, никак не может быть телеграммой, тем более из Вены. Более того, я прочла сейчас не что иное, как некое слезливое любовное признание некой М. Написанное от вашего лица. – Она раздражённо потрясла бумагой перед лицом следователя. – Не кажется ли вам, что если это шутка, то она зашла слишком далеко?
– Вечер обещает быть интересным, – пошутил кто-то слева от Виктора Георгиевича.
Победоносцев увидел на бумаге свой почерк. В конверт, который он носил у самого сердца, каким-то непостижимым образом попало его собственное письмо. И оно теперь было доступно всеобщему обозрению!
– Не могли бы вы прочитать вслух? Нам всем интересно! – радостно воскликнул Дюпре.
Виктора Георгиевича охватил слепящий гнев. Он взвыл, вырвал листок у старухи и выхватил револьвер.
– Сумасшедший! – воскликнула она. – Он сумасшедший! Опустите оружие!
Толпа вокруг пришла в движение. Победоносцев почувствовал, как кто-то схватил его правую руку и задрал вверх. Палец рефлекторно сжал спусковой крючок. Раздался выстрел, звон осколков люстры, крики. В дальнем углу что-то треснуло и зашипело. Зала погрузилась во тьму.
И тут же справа полыхнуло. Огонь понёсся вверх по портьере, озаряя пространство вокруг себя лихорадочным оранжевым светом.
Раздался женский визг, и всё пришло в хаос и движение.
– Горим! Пожар!
Ожившая тьма заходила ходуном вокруг. Победоносцева толкнули сзади, и он упал. Кто-то споткнулся о его тело и проворно отполз. В ноздри ударил запах дыма, который уже заполнял залу.
– Все на выход! – кричал Победоносцев. Но его всё равно никто не слышал. У каждого в ушах был свой собственный крик.
Глава VIII
Chanson du coq rouge
Старик Каныгин наматывал круги по смотровой площадке пожарной каланчи. Эту нехитрую обязанность он любил больше всего. Другие плевались: скучно торчать на ветру и вглядываться в россыпь московских домиков. А Елисею – одна лишь радость. Стоишь себе на верхотуре, никому до тебя нет дела, а Москва-матушка лежит перед тобой как на ладони. Видишь, как ворочаются по кривым улочкам экипажи. Как шныряют суетливые чиновники. Как прогуливаются купцы да купчихи. Как сияют в вечернем свете купола церквей да церквушек. Как поднимаются из фабричных труб столпы дыма, будто змеи, повинующиеся заклинаниям небесного укротителя.
Любил он смотреть и на облака в рваных или плавных очертаниях, глядя на которые можно было нафантазировать что угодно. То лицо государево привидится ему в плывущем караване, то баба голая, а то и дракон китайский раскинет усы свои да пасть раскроет в желании поглотить первопрестольную. «Не проглотишь, – грозил в шутку облаку Каныгин, – пытались уже, да косточками подавились». Едва отец его родился, когда француза вытравили огненной метлой. И вот и его собственная жизнь уже к закату клонится, а всё ещё и тут, и там следы этого события пытливому глазу можно было приметить. Сверху всё видно.
Но в тот вечер сверху не было видно ничего. Фонари на улицах, к великой радости фонарщиков, не зажигали. Всё бы хорошо, но небо затянуло тучами, и разразилась гроза. Ливень залил Елисея с головы до ног. Замочил не просохшую ещё со вчера робу. Одно хорошо – какой при таком ливне пожар?
А ежели и случись пожар, так один ляд тушить некому. Всю команду из части увезли «в театру» играть. У них там «спектакля», где по сюжету шибко их брат нужен. Елисей для театра оказался староват, поэтому брандмейстер и оставил его одного на каланче. Чем дежурный очень гордился – «доверяють»!
Но вдруг ливень поутих, превратился в мелкий дождик, который совсем вскоре иссяк. Сквозь тучи начал прорываться жёлтый глаз луны, освещая кривые улочки.
Со своего поста Елисей приметил несколько запоздалых горожан, которые шли где по щиколотку, а где и по цельное колено в воде.
Посмеялся он про себя по-доброму. Усы расправил, самокрутку задымил. Благо не каплет больше. Затянулся, и так хорошо ему сделалось.
Вспомнил молодость, как пожарником стал. «Бывало едешь в сияющем шлеме в тройке, а девки так и глядь, так и глядь. Хоть чин и неважный, а любят нашего брата пожарника. Едешь мимо, а они кто рюмочку нальёт, кто молочка крынку подсунет. А какой барин, бывало раскрасневшийся, и в гости зазывает. Пойдите, мол, братцы, напитайтесь, откушайте. А мы, не что бы вашество, служба-с, служба-с, не положено-с. И дальше едем. А ежели дом какой от испепеления спасём, так нам потом цельный месяц почёт».
Так вот стоял Каныгин, думал о своём, смотрел в загустевшую ночь и начал уже потихонечку дремать, как он научился делать за долгие годы службы, как вдруг приметил что-то боковым зрением. Он раскрыл глаза, и рот его растянулся в изумлении.
– Мать честная, перемать… – изрёк он.
В небо над Китай-городом поднимался столб чёрного дыма.
Суетливость овладела Елисеем, он забегал кругами по площадке, не зная, за что в первую очередь взяться. В итоге он взялся за верёвку сигнального колокола и принялся неистово его дёргать.
«Пожар, братцы! Пожар!»
Огонь прокрался по портьере и сомкнулся над залой зловещим кольцом. В дыму, который заполнил всё помещение до потолка, уже нельзя было различить ни чинов, ни возрастов. Перепуганные гости носились по залу, словно обезглавленные курицы.
Победоносцев закрыл нос платком и застыл на полусогнутых. Дым, как он прекрасно выучил ещё со времён своей службы в Сербии, стелится поверху, и ни в коем случае нельзя им надышаться.
Кто-то с исступлённым криком разбил стулом окно. Ворвавшийся воздух только раздул пламя, которое уже успело перекинуться на соседние стены.
Люди рвались к лестнице, снося на своём пути буфеты, ломберные столы и друг друга.
В полумраке и сквозь гарь обер-полицмейстер различил фигуру Дюпре. Тот, кашляя и закрывая рот рукой, продирался против толпы к одному из коридоров.
– Не уйдёшь, – прошипел Виктор Георгиевич и, огибая проносящихся мимо гостей, направился следом.
Победоносцев остановился у коридора, в котором скрылся Дюпре. Огонь грел ему спину. Он обернулся. Ещё чуть-чуть – и Прометеев дар заполнит собой всю залу и отрежет ему путь к спасению. Обер-полицмейстер проверил барабан револьвера и, удовлетворившись, что все патроны на месте, двинулся вперёд.
Он почувствовал, как в темноте расширились его зрачки. На ощупь он прошёл вдоль стены, считая двери. Жандармы, конечно, уже сообщили ему, где негодяй укрывал таинственную коробку. Вторая, третья. Он уже собирался толкнуть дверь, как услышал за спиной шаги. Победоносцев развернулся и всмотрелся в заполненную дымом тьму коридора, но никого не увидел.
– Кто здесь? – крикнул он и выставил револьвер перед собой.
Слева раздался лёгкий шелест. Победоносцев, повинуясь отработанным инстинктам, моментально повернулся к этому месту, но и там никого не было. Он различил лишь букет фиалок, который лежал на полу. В этот момент он всё понял, но было уже поздно. Острая боль пронзила затылок. Уже падая, в полуобороте, он пытался поднять руку с револьвером и выстрелить. Но рука не послушалась. Револьвер грохнулся на пол. Его тело безвольно приземлилось на паркет, будто было сделано из растаявшего суфле.
Победоносцев не к месту подумал, что он уже не тот молодой офицер, который пришёл в имперский сыск сорок с лишком лет назад. Эта мысль огорчила его. Тьма застлала глаза, и обер-полицмейстер Москвы Виктор Георгиевич Победоносцев потерял сознание.