Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 47)
Дюпре улыбнулся и поглядел на Победоносцева.
– Вы удивительно наблюдательны. Всё может быть и так… Но вы так и не сказали, о чём она мечтает.
– Всё
Победоносцев смерил Дюпре холодным взглядом.
– Всё же вы сознаётесь, что мошенник?
– Отнюдь! Я творю чудеса. И за это мне щедро платят. Моральную сторону оставим за скобками, а с точки зрения закона не происходит ничего худого, не так ли? А вон тот отец семейства? – Дюпре указал на низенького старичка с пигментными пятнами на лысом черепе. – По бледности лица я бы предположил, что он морфинист. Но он, пожалуй, слишком преклонного возраста, чтобы обладать подобными привычками. Думается мне, ему не терпится отстоять все формальности и забыться за игральным столом. А бледность его вся от того, что дни напролёт он проводит он в стенах Немецкого клуба за бесконечной игрой, лишь бы не видеть жену, которая, из-за своей природной бойкости, докучает ему страшно.
Он кивнул на кряжистую даму в оранжевом платье и в шляпе-коробочке.
– Но к чему вы это? – спросил обер-полицмейстер.
– Pardon?
– Не хотите ли вы сказать, что по мне так же видно, чего я желаю, как и по этим людям, которых вы так мастерски разложили на кости и мясо?
– Это не должно обижать вас. Я всего лишь человек, который смотрит с интересом на других людей. А когда смотришь на людей с интересом, начинаешь видеть их суть.
– Изволите изложить мне мою суть, как вы её видите?
Дюпре отошёл на полшага от Победоносцева, взял себя за подбородок и оглядел обер-полицмейстера с прищуром. Обер-полицмейстеру стало не по себе от этого его взгляда.
– Вы сложнее остальных. Ваша закрытость указывает на некое нереализованное желание. Но обычный человек спускает энергию, чтобы это желание реализовать. Поэтому только у меня и есть работа. Но вы, вы другое дело. Вы, напротив, бежите от этого желания. Запрещаете себе желать. Подменяете желание служебными устремлениями и всякими ложными понятиями вроде чести и долга, которые, по сути, нужны вам лишь для того, чтобы отбить злачный аромат, который источает ваше глубоко сокрытое истинное желание. Вы, вы страшный человек, Виктор Георгиевич…
Из-за спины рявкнул знакомый голос:
– Ба! Ах вот он где! Мой самый бесценный гость!
Граф, шатаясь, шёл к Дюпре, приветственно расставив в стороны руки.
Шереметев потеснил телом Победоносцева и захватил Дюпре в стальные объятия. Из лёгких иностранца вырвался непроизвольный вздох.
Граф отпустил его, похлопал по плечам и оглядел с любовью с ног до головы.
– Днём с огнём не сыщешь мерзавца! – пожаловался граф. – Вам ли не знать, Виктор Георгиевич. Но теперь вы познакомитесь и, я надеюсь, вместо подозрительности, между вами установятся преотличные приятельские отношения. Что же мы, господа, шатаемся здесь, как кучка декабристов? Внутри полно дам и выпивки! И вы, Виктор Георгиевич, просим, просим.
Победоносцев отчего-то обернулся на странного возницу. Его повозку оставили у входа. Лошадь привязали и надели на морду торбу с сеном. Извозчик сидел на козлах в той же позе. Остальные слуги потеряли к нему интерес и разбрелись по ближайшим трактирам. Дождь заливал его богатырские плечи, капал с обгрызенного картуза на большой обтянутый кушаком живот.
Отец Серафим мрачно наблюдал, как крупные капли бьют в стекло. В такую погоду никто не выползет из дома и не придёт к нему, чтобы разложить партейку-другую в винт, о чём он, грешным делом, мечтал.
Даже Олежка – из дьячков первейший шулер – и тот побрезгует мочиться под таким дождём. На прошлой неделе Олежка так крупно срезал отца Серафима, что наутро всю службу мерещилось ему, что не лики святых в храме висят, а сплошные короли, дамы да валеты в окладах. А он перед ними, словно шестёрка бубновая, мечется. Не говоря уже о том, что потом всю неделю пришлось сдерживать себя в излишествах и вымаливать у Господа и у попадьи прощение.
Отец сморгнул горькие воспоминания и ухнул кулаком по столу. А впрочем, приди сейчас Олежка, разыграл бы его, ох и разыграл! Но в глубине души он всё же был рад, что Олежка, сучий сын, не придёт и опять не оставит его без штанов.
«Запретить надо карты, бесовское это дело», – подумал отец и засобирался было спать. Он уже представлял, как лежит на пуховой перине и снится ему, по обыкновению, ладный чистенький приходик.
А ведь как жил раньше! То свадебка, то покрестит кого, то отпевание, то басом затянет «Благие лета» так, что антресоли трясутся. Да так и сыпались бумажки в карман синенькие и красненькие. И попадья не брюзжала. А тут и паствы-то почти нет. И доход у населения не тот. Вот и жениха дочке как сыскать? Кто приход такой забрать захочет? Плачет по ночам дочурка, а попадья суставы каждый день выкручивает. Мол, получай, старый чёрт, за пьянство и разгильдяйство судьбину свою.
Поразмыслил об этом отец Серафим, и всё желание спать как-то само собой улетучилось. Вместо него на его правое плечо приземлились несколько взъерошенных чертят.
Один из них принялся дёргать батюшку за бороду, другой же повис на мочке уха.
– А ну сгиньте, – пробасил Серафим и смахнул чертей ладонью, – не до вас сейчас.
Чертята скатились по руке и подвисли в воздухе на маленьких кожистых крыльях.
– Погода-то скверная, святой отец… – пропищал один, – да и попадьи треклятой нет.
– И неделю ещё не будет! – подтвердил второй.
– А что погода? – ответил Серафим. – Нормальная погода…
– Так зябко же спать будет! – ответил чёрт и пихнул локтем собрата, который болтался в воздухе вверх тормашками, демонстрируя служителю церкви волосатый зад.
– Накернить бы! – вскрикнули они хором.
– Бахнуть! – уточнил первый. – Так и спится легче и теплее, а главное, ведь одна рюмашка всего. Она и для здоровья полезна, и завтра никаких последствий.
Серафим вздохнул. У чертей были свои аргументы.
На левое плечо приземлился ещё кто-то. Он учуял запах ладана и вовсе не удивился, когда повернул голову и увидел на левом плече с десяток маленьких ангелочков.
– Ох, и вы ещё здесь! – взвыл Серафим.
– Не слушай и-и-х! – пропели ангелочки хором.
Черти зашипели и начали нарезать круги вокруг головы священника.
– Даже сын Божий обращал воду в вино. Не для того же, чтобы оно потом в заначке лежало кисло!
– Не пе-е-е-е-е-й! – затянули на все голоса ангелочки, не предъявив, впрочем, никаких подкрепляющих аргументов.
– Да и что будет от единственного глотка? – кружил чёртик над самым ухом.
Отец Серафим призадумался над ответом.
В это время ангельский хор затянул долгую тревожную ноту.
Черти загоготали и принялись планировать, как стервятники, над прижавшимися друг к другу хрупкими белыми созданиями.
– Гре-е-е-х! – наконец прогремел хор и затих, задрожал.
Отец выпрямил спину и прочистил горло. Грех себе позволить он никак не мог. Поклялся же попадье, что в рот не возьмёт, пока её не будет.
– Грех – это быть сухим в такую погоду! – засмеялся чёрт, будто прочитав его мысли.
Его напарник в это время изловчился, вытянул из середины хора молодого голубоглазого ангелочка и понёс куда-то в тёмный угол комнаты. Ангелочек пищал, брыкался и хлопал крыльями. Вскоре послышался хруст и чавканье, и его тонкий голосок оборвался.
Через минуту чертёнок вернулся с довольной ухмылкой и раздутым животиком.
– Гре-е-е-е-х! – повторил хор уже не так стройно.
– А ну! Прочь! Все!
Отец Серафим смахнул ангелов с плеча, разогнал ладонями чертей и подошёл к окну.
Ливень уже наполнил яму у дороги, словно вином потир. Вдалеке блестела калитка погоста. Тут и там на небе взрывались беззвучные молнии, освещая приход.
«Майская гроза, – подметил про себя отец очевидное. – Господь метает молнии в грешников». Потом Серафим вспомнил, что из всех богов только Зевс мог бы заняться чем-то подобным, а тут уже пахло язычеством.
Батюшка почувствовал непреодолимое желание смыть бесовские мысли кагором. Он отпер сервант, достал бутылку, ловко откупорил её перочинным ножичком и сделал три больших глотка. По взъерошенной бороде его потекли тонкие струйки.
Победоносцев прошёл в обширную переднюю. Пока граф Шереметев рассказывал что-то горячо Дюпре, к тому подбежали лакеи в лакированных башмаках, забрали у него шляпную коробку и, следуя его подробным, но неразличимым для уха Победоносцева указаниям, ушли. Победоносцев не упустил, как негодяй едва заметно кивнул слугам. И те также едва заметно кивнули в ответ. Они явно были предупреждены и знали, как поступить с доверенным им предметом.
Виктор Георгиевич также незаметно кивнул жандарму, который тут же сошёл со своего места и пустился в ответвление коридора, в котором исчезли лакеи.
Что-то затевалось, и Победоносцеву необходимо было выяснить, что именно. Странно было думать, что негодяй хочет подорвать московскую публику. Здесь и с лупой было не сыскать приличного человека.
Он поднялся вслед за Дюпре по мраморной лестнице, запруженной людьми, стараясь не терять иностранца из виду. Взору его открылась гигантских размеров зала, залитая светом тысячей свечей. «Не хуже императорского», – хмыкнул про себя обер-полицмейстер, дивясь тому, как освещение играет, преломляется в зеркалах и бриллиантах гостей.