Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 36)
– Карета, говорите?
Он расспрашивал обо всём уже третий раз. Выяснение подробностей доставляло ему явное удовольствие.
– В последнее время у меня много врагов, а точнее сказать, завистников. С тех пор как родился Савка, я прямо чувствую, как за мной наблюдает чей-то чёрный-чёрный глаз. Но графиня Вараксина! Никогда бы не подумал. Ну-у чертовка! Если бы не моя супружница, так я бы, Виктор Георгиевич, за такой женщиной у-у-ух!
Подали половину кабана с хреном, биточки и соленья на закуску. На столе оказался графин запотевшей зубровой и четыре наполненные рюмки.
– Выпьем! – предложил граф.
Брейстер громко крякнул и с мольбой посмотрел на начальника.
– Вы, Нестор Игнатьич с Петром, конечно, выпейте. А я граф, увольте, не пью.
Брейстер сразу схватился за рюмку. Зыбкин взял свою нехотя, но ему, очевидно, необходимо было согреться.
Раздался звон рюмок.
– Нужно её немедленно арестовать, – процедил Победоносцев.
Граф с удивлением посмотрел на непогоду за окном:
– Немедленно не получится. Дороги размыло начисто. А усадьба её с другой стороны Подмосковья. А мы, Бог даст, лишь завтра к обеду до города доберёмся… Так что же она, говорите, сказала, что это я, стало быть, купил у неё эту карету и на ней, получается, спас нашего бедного князя? – Граф заходил на новый круг и заворачивал обер-полицмейстера в липкие нити разговора, как паук, знающий, что жертва окончательно запуталась в расставленных сетях.
– Точно так.
Шереметев медленно поднял осоловелые глаза. Затем кончики его губ опустились, брови поднялись вверх. И дальше Победоносцев уже знал, что случится. Шереметев зажал рот рукой. Брови его искривились и стали похожи на два ржавых ятагана, висящих за его спиной.
– Никитка! – крикнул граф сквозь приступ хохота. – Сучий сын!
В помещение тут же вбежал арапчонок в золотой чалме.
Граф сделал ему движение рукой. Тот проворно наполнил рюмки из потного графина.
– Никогда бы не подумал, что вы, Виктор Георгиевич, способны разыграть такой вот каламбур. А я вот, хоть и играю каждую пятницу в собственном театре, актёр никудышный. Да-да, говорят обратное. Но это в глаза, а за спинами? Что они, Виктор Георгиевич, говорят у нас за спинами?
В голосе его появилась горькая нотка.
– Расскажите, что вы знаете о графине, – попросил Победоносцев, стараясь увезти разговор в полезное русло.
– Отец из мелкопоместных, разорившихся. Мать умерла от лихорадки. Всё ездили, побирались по дворам. Но Елизавета выросла красавицей. Перебаламутила своими глазами весь свет. Благодаря этому батюшке удалось пристроить её за старика Вараксина. Скучная, казалось бы, судьба. Но вот муженёк её увлечений был особых. Любил в древних могилах копаться. Всё искал ответ какой-то. Вообще, человек нелюдимый был и чопорный. А вот увлечение такое горячее. Удивительно! Ездил в Каир, рыл пески и привозил оттуда, надо признать, занимательные вещицы. Их он продавал в музеи, что помогало ему содержать приличный двор и после освобождения мужика. Но вот что странно… Однажды вернулся из далёких египетских земель и баста! Слёг с неизвестной болезнью и помер.
– Что же здесь странного?
– А то, что трупа почти никто так и не видел. Схоронили в два дня. В нарушение всех традиций. Родственники – и те не успели съехаться. Вот вам информация к размышлению, Виктор Георгиевич. А ещё престранно, что молодая графиня который год соблюдает по почившему мужу траур. Эй ты, собачья вошь! – крикнул граф в сторону. Арапчонок, который уже был в дверном проёме с пустым подносом, вздрогнул, обернулся и осветил комнату своими невозможно яркими белками глаз. – Что ты, собака, говоришь за нашими спинами? Что вы все говорите! Ведь живём бок о бок с вами, как семьи… Кров, пищу делим! Дети наши бок о бок растут! Освободили вас. Уж двадцать лет как! А вы что, на барина за спиной говорить! Я ж тебя розгами отхожу, скотина!
Граф схватил со стола табакерку и собирался уже запустить в прикрывшего в смирении глаза слугу, но Победоносцев остановил Шереметева жестом.
Взгляд графа как-то сразу протрезвел, он уставился на обер-полицмейстера, будто видит его впервые. Затем опустил табакерку обратно на стол, согнулся над наполненной рюмкой водки и зарыдал.
Победоносцев смотрел на это пьяное ничтожество, и он вдруг понял что-то очень важное. Что-то, что касалось в равной степени всех. И его самого, уставившегося на сотрясающееся туловище Шереметева. И Брейстера, который в желании выпятил подбородок навстречу следующей потной рюмке. И Зыбкина, который смотрел на графа с нескрываемой неприязнью. И несчастного слуги, который в спешке покидал комнату. И графини, которая пустила его по неверному следу. И чёртового заграничного шарлатана, которого невозможно разыскать. И вообще всех. Всех, кто волею судьбы делит это государство и это время. Это что-то прострелило в голове отрезвляющим разрядом майского грома, но тут же испарилось, оставив только привкус прозрения.
За окном действительно сверкнуло.
Граф выпрямился и посмотрел на Победоносцева сырыми от слёз глазами:
– Простите, простите меня, господа. Смерть баронессы так на меня подействовала. Эта улыбка… Она же мне ночами сниться будет. Ну, выпьем за упокой, не откажите в этот раз, Виктор Георгиевич. Грех. Такой видный человек и не пьёте! Сдаётся мне, это единственный ваш изъян.
– Я не барышня, чтобы подмечать во мне изъяны.
– И то верно, виноват-с.
Четверо, не чокаясь, выпили.
– Однако, признаться, в Москве про вас говорят…
– Что же обо мне говорят? – спросил Победоносцев.
– Всякое. Одни говорят, что вас прислали в Москву ловить революционеров и вся ваша громкая отставка лишь прикрытие. Другие видят в этом, наоборот, сигнал к ослаблению реакционного крыла. Во что не верит никто, так это в то, что вы нам как на голову снег посланы случайно.
– А во что верите вы?
– Верить – не моя сильная сторона, – ответил граф. – Я, знаете, ничего на веру не беру, пока глазами своими не увижу. А на слухи внимания не обращайте. Это Москва, батюшка. Кто-то кому-то брякнул – и пошло-поехало. Зато знаменитостью сделались…
– Нужна ли мне такая слава?
– Ах, кто о чём мечтает… Я вот всю жизнь лицедействовать мечтал, а таланту нуль. Хоть ты тресни. Играю, а сам себе не верю. И от этого тошно. Да так, что застрелиться порой хочется. И застрелился бы! Если б не Савка. Теперь только для него и живу, чтобы у него была мечта какая, которая могла бы исполниться.
Долгое время никто ничего не говорил. Лишь дождь за окном нашёптывал что-то на своём непонятном языке. Зыбкин завернулся в плед, раскрасневшись лицом, уснул. Брейстер, выпятив губу, откинулся на спинку и захрапел.
Граф совсем раскис в кресле, но блестящие расширившиеся глаза его смотрели на обер-полицмейстера.
– Вам бывает страшно, Виктор Георгиевич?
– Да, – признался Победоносцев.
– И мне. А вот что страшно, спрашивается? Я долго понять не мог. А один раз напился так, хорошенько. И увидел.
– Что увидели? – спросил Победоносцев нервно, вспомнив собственные видения.
– Бездну… Будто бы заглянул одним глазком за край. За край, за который не стоило заглядывать, понимаете меня?
– Понимаю… Мне кажется, что я тоже в той или иной степени за него заглянул.
– Я, как этот чёртов край увидел, так больше спать не могу. Пока не напьюсь вусмерть.
Победоносцев с сомнением посмотрел на полупустой графин.
– И помогает?
– Честно говоря, не очень, но другого способа я не знаю.
Он наполнил рюмки и подвинул одну Победоносцеву. Они, ни слова не говоря, выпили.
Горло обер-полицмейстера непривычно обожгло, и он закашлялся.
– Ничего-ничего, – похлопал по плечу Шереметев. – Вторая лучше пойдёт.
Он налил ещё.
Граф не соврал. Вторая пролилась по пищеводу холодным ручьём, обер-полицмейстер зажевал её маринованным грибком с услужливо протянутой Шереметевым вилки. Виктор Георгиевич почувствовал тепло и первый робкий толчок опьянения.
– Я ведь три раза женился, – заметил ни к чему граф. – Первый раз ещё совсем по молодости. Детей всё хотел. Дочка родилась. Потом вторая. Я всё жену винил. Сына хотел. Наследника. Потом второй раз женился. Та же канитель. Девочка за девочкой. И ведь в мою породу. Кость широкая, ряхи – во! Да и с моей фамилией грех не породниться, а? Да и состояние у меня, сами видите.
– Простите, – сказал Победоносцев, чувствуя, как кружит голову. – Если вы мою кандидатуру хотите рассмотреть, то вынужден вас разочаровать, моё сердце безнадёжно занято.
– А жаль! – воскликнул Шереметев, и Победоносцев понял, что своей шуткой случайно нащупал настоящее намерение графа. – Приданое хорошее дам. Заживёте душа в душу. Породнимся, а?
Победоносцев посмотрел на Шереметева так, что тот сразу всё понял и перевёл тему разговора:
– Другое дело Савка! Какой складный и умный будет мальчик Савка. Вам обязательно нужно увидеть его! Вот и страшно мне, господин обер-полицмейстер. Не про себя страшно. А про него. В каком мире ему доведётся жить? Та пропасть, которую я случайно увидел, она же поглотит нас всех.
– Если так произойдёт, то уж ничего не поделаешь.
Победоносцев посмотрел с вопросом на пустую рюмку. И Шереметев, уловив это его мимолётное желание, тут же наполнил её из графина.
Выпили не чокаясь.
– А вот мне кажется, Виктор Георгиевич, что очень даже поделаешь… Россия колышется над бездной. Этот факт мы с вами, как выяснилось, оба в полной мере осознаём. И не только мы с вами. Осознают совершенно все, каждый.