Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 38)

Каторга теперь не страшила его сама по себе. Но страшила сама возможность разлуки с Елизаветой. И от этого душу его терзали невидимые, но чрезвычайно острые крюки.

Он проворочался час, представляя, как будет выглядеть их будущая жизнь. Но картинку эту то и дело заслонял тёмный силуэт события, которое придётся совершить, чтобы в эту будущую жизнь попасть.

Наконец он силой загнал себя в солнечный сон, в котором он бежал, раскинув руки, по лавандовому полю. Но поле внезапно оборвалось, солнце потухло, и он понял, что лежит на кровати. По спальне будто бы разносилось эхо какого-то не услышанного им звука. Капли дождя барабанили по стеклу, ветер заносил в форточку гниловатый древесный запах. Поль приподнялся на локтях и замер. Напротив него сидела тёмная фигура. Поль прищурился, надеясь разглядеть в неясном силуэте скомканный плед или ворох одежды, но это, без сомнения, был человек, который сидел на стуле возле туалетного столика. Сверкнула молния и на мгновение озарила гостя. Тот был укутан в тёмный балахон. Капюшон скрывал своей тенью лицо, глубоко спрятанное в его складки.

Поль, не моргая и не в силах пошевелиться, смотрел на наваждение.

– Елизавета, это вы?

Умом князь понимал, насколько ничтожна вероятность этого, но каким бы малым ни был шанс… Впрочем, какой человек думает умом, когда влюблён?

– Мой жеребец, – сказал сиплый голос, который Поль сразу узнал.

– Баронесса?

– Вы думаете, я забыла нашу последнюю встречу?

Снова сверкнула молния и озарила лицо. Это, без сомнения, была баронесса Армфельт. Глаза её были закрыты, на лице сияла пугающая улыбка.

– Но вы же умерли… Стало быть, вы теперь пришли за мной?

Баронесса, вихляя бёдрами, пошла к кровати. Князь попробовал дёрнуться, но мышцы его не слушались. Ужас колотился в его грудной клетке. Баронесса стянула балахон и осталась совершенно голой. Тело казалось ослепительно белым в темноте ночи. Затем она нагнулась – тяжёлые груди её нависли теперь над лицом Поля – и сдёрнула с князя одеяло. Князь почувствовал неконтролируемое возбуждение, которое примешалось в причудливой пропорции к его ужасу.

– Вижу, вы тоже не забыли, – произнесла баронесса утробно и стянула с князя панталоны.

– Но мне рано умирать! Я сделал слишком много плохих дел.

– На том свете всё простится.

Князь почувствовал, как его схватили за самое дорогое. Старушка села на него сверху, отчего пружины перины протяжно застонали. Баронесса ритмично задвигалась на нём. У князя в глазах выстрелили искры, и он запрокинул голову.

– Но какой тогда во всём смысл? – простонал он. – Зачем делать людям больно или хорошо, зачем задумываться о морали? Зачем страдать?

– Ах, люди! Они всегда ищут закономерности, – пыхтела баронесса. – Мы привыкли делить всё на причину и следствие, на курицу и яйцо. Ох! Когда-то в древности это помогало нам не быть съеденными львами. Но теперь, когда мы пытаемся постичь своим крохотным разумом высшие материи, мы ошибочно переносим эти примити-и-и-и-вные воззрения на универсум в целом.

– Но разве это так неправильно? – спросил князь, зажмурившись. Он уже с трудом мог мыслить.

– Хаос пугает нас. Ведь хаос – это лев, притаившийся в кустах, это змея, поджидающая за камнем. Темнота – универсальный страх. Неизвестность. Бесконечно открытое пространство. О вселенная, рождающаяся в наших расширившихся зрачках! О безграничный ужас! О бесконечный список возможностей умереть!

Скрип кровати заполнил комнату так, что князь едва слышал крики баронессы, которая, задрав голову, обращала их к потолку.

– Страда-а-ание, – стонала она, – это есть этот бесконечный список. И он у каждого свой. Вы можете предвкушать встречу с демонами в тёмной пещере, а можете представлять перед собой цветущий сад. Выбор за вами.

– Но ведь в темноте действительно таятся угрозы и демоны! – крикнул князь, не в силах сдерживать больше волны удовольствия, расходящиеся кругами по телу.

– Те, кто видят райский сад, вполне осознают, что в нём могут водиться и демоны. Поэтому, даже встретив этого самого демона… они всё равно продолжают находиться в этом саду-у-у. Ах, князь, как хорошо!

– Но что, если демоны только и делают, что причиняют другим боль, не оправдывают ожиданий, разрушают всё, к чему прикасаются?

Поль почувствовал, как слёзы подступают к глазам.

Баронесса расхохоталась. Темп её движений убыстрился до предела.

– И демона можно полюбить. И демона… – Баронесса на мгновение замерла и взвизгнула. Затем она повалилась на князя и задрожала всем телом. – Я же полюбила вас.

Поль вскочил от собственного крика. Всё тело его было в поту. Он нервно оглянулся, боясь увидеть баронессу в комнате наяву. Затем закрыл лицо руками и рухнул на перину. Впервые за долгое время захотелось заплакать по-настоящему. Он отдался этому порыву, и несколько минут тело его сотрясалось от рыданий так, что заболели мышцы живота.

Мерзкий сон ещё не рассеялся, и Полю на мгновение показалось, что часть его проникла и в этот мир и останется здесь навсегда.

В этот момент он услышал звук. Это был тот же стон, что он слышал предыдущей ночью. И он снова доносился из кабинета покойного графа.

«Ну всё, – подумал князь, – хватит дурить мне голову!» Поль вскочил с кровати, вдел стопы в тапочки и выскочил в коридор. Он подбежал к двери кабинета. Стон стал к нему ближе. Он явно доносился с той стороны. Князь толкнул дверь, она была заперта. Он принялся барабанить кулаками в дверь: «Откройте, чёрт побери, кто бы вы ни были!» Стон с той стороны стих. Князь услышал шаги, которые приблизились к двери и остановились вплотную от неё. Теперь он слышал с той стороны только прерывистое тяжёлое дыхание.

Сзади, где-то невыносимо близко, раздался шорох. Князь дёрнулся, чтобы обернуться, но не успел. Что-то ледяное вонзилось ему в затылок, озарив коридор белыми искрами. Князь почувствовал необъяснимую при данных обстоятельствах детскую обиду и рухнул на паркет.

Глава VI

Sanctuaire

И снова не могу уснуть. Какая-то бешеная энергия колотится во мне.

Лишь урывками удаётся иногда загнать себя в короткую пульсирующую бездну, в которой меня всё равно не оставляют в покое бесы и видения. Будто, уехав от вас, я утратил ваше святое покровительство. Будто меня отлучили от источника, из которого я долгие годы утолял жажду, но ничего не предложили взамен.

Слышали ли вы, что люди, которые не спят по три дня кряду, сходят с ума? Я всегда боялся безумия. Лучше погибнуть от руки повредившегося умом террориста, чем повредиться умом самому. И пусть после приступа мне удалось на некоторое время отключиться. Но потеря сознания и сон всё-таки разные вещи.

Проблемы со сном, видимо, накладывают отпечаток на мой рассудок. С утра мне почудилось, будто я увидал… Ах, впрочем, неважно. Это длилось лишь мгновение, но мгновение это, клянусь, было самым тягучим и страшным в моей жизни. Когда вернусь в город, непременно зайду к доктору Вдовину.

И сейчас, когда я сижу в спальне, в которой я почти не сомкнул глаз, и смотрю на мой дрогнувший, расползающийся витиеватыми загогулинами почерк, за которым порой перестаёт проглядывать смысл написанного… Или проглядывает смысл совсем другой, которого я туда не вкладывал… Но кто, если не я, вложил его в мою руку? Кто повелевает моим пером?

Порой мне кажется, что нет никакого Дюпре. Что он растворился в пространстве, стал частью подворотен, блеском на куполах, коричневой московской пылью. Стал частью души этого города. Поэтому его и нет возможности разыскать. Его смех чудится мне в каждом шорохе ветки, в каждом скрипе половицы. А вчера, когда над городом собиралась туча, я будто бы уловил в её очертаниях усмешку его кривого рта.

Мне всё чаще начинает казаться, что эту душную московскую весну я не переживу.

В те короткие мгновения, когда меня вроде бы одолевает сон, я вспоминаю слова безумного председателя об эликсире, способном сделать человека бессмертным. И, когда глаза мои смыкаются, я вижу солдат. Они будто сшиты из разных частей. Без устали хромают они на окровавленных ногах. Лица их перекошены предсмертной судорогою. Грязная форма болтается на их почерневших конечностях, которые проглядывают через лохмотья. Снежная вьюга обвивает их полуголые, сшитые грубыми стяжками тела. Глаза их блестят призрачным масленым сиянием. Потусторонняя армия! В этом странном полусне я, молодой и полный сил, размахиваю саблей, отрубая руки направо и налево. Руки падают на поле брани и будто обретают собственную волю. Ползут по земле, забираются по голенищам сапог, вцепляются в шею и душат.

И лампа мерцает сейчас так тревожно, будто пытается сказать мне что-то. Я вглядываюсь в пламя и будто бы правда вижу.

Звон. Колокольный звон. Смешивается с рёвом толпы. Заливается в уши раскалённым оловом. Ваша голубая лента вам так к лицу. На бледном лбу капельки пота. Золотая колесница несёт вас сквозь народное море, словно богиню. А вы смотрите по сторонам со страхом и интересом, сжав тонкие губки. Немирское создание.

Я ведь тогда и влюбился в вас. С интересом смотрел на вас и до этого, но, видимо, сама невозможность подобной мысли застилала мне глаза.

Ещё помню, как бедный старик Горчаков выронил державу. Она покатилась по плитам собора, наполняя пугающим пустым звоном святое место. Но пока все хватали её, будто выскользнувшую из рук рыбу, я смотрел только на вас. На то, как вздрогнули ваши бровки, поняв смысл, смертоносность вам предначертанного. И там, глядя в ваши глаза, я будто бы заглянул за портьеру вечности. Мир, жизнь, любовь явили мне свою настоящую грань, вмиг перечеркнув ложные интенции, которые я имел по отношению к своей судьбе. Я вмиг понял, что теперь обязан вам служением за это мимолётное всенаполняющее откровение. Маленькая божественная искорка, которая затмила собой и колокольный звон, и холостые артиллерийские залпы того дня и дней предыдущих.