Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 35)

– Полиция! – крикнул Победоносцев и обнажил оружие. Дворецкий затормозил. Ноги его уехали вперёд, и он упал на задницу.

Старик ничего не смог ничего вымолвить и лишь глупо переводил взгляд с револьвера на обер-полицмейстера и обратно.

Гости зашагали вперед по коридору, разбрасывая вокруг себя ошмётки грязи с сапогов. Перед ними выросла двустворчатая дверь гостиной. Победоносцев толкнул её рукой и вошёл внутрь.

Дверь со скрипом распахнулась. Князь вздрогнул и почти уже закричал, но в проёме появилась лишь спина дворецкого. Он пятился, вкатывая столик с телячьей головой.

Поль перевёл увлажнившиеся глаза на графиню и наткнулся на её насмешливый прищур:

– Нервничать изволите?

– Истерзанные струны души, – дёрнул он щекой.

Дворецкий управился с разрезанием головы и положил князю на тарелку дымящийся кусок мяса. Князь посмотрел на него и к горлу его подкатила тошнота.

– Куда же делся ваш отменный аппетит?

– Отчего-то вид мёртвой плоти мне сегодня противен.

– Не переживайте, – обмахнулась графиня веером. – Победоносцев – типичный солдафон и болван. Я наговорила ему всякого. Теперь он рыщет в поисках вас на другом конце Подмосковья. Так что молитесь, князь, чтобы я оказалась права насчёт него. Но что-то подсказывает мне, что вы не очень верующий человек.

Поль выдохнул. Облегчение выступило благодарным потом на его щеках.

– Почему же неверующий? Я даже собирался поставить свечку Иверской, когда… Когда всё это кончится.

Из-под вуали графини вырвался тонкий смешок.

– Какое кощунство делать Господа соучастником убийств двух ни в чём не повинных людей.

– Не я убил их! – вскрикнул князь, не в силах больше выносить давления в своей голове. – Я не хотел всего этого, ясно вам! Не хотел!

Поль дёрнул шеей, чтобы прогнать ярость и страх, отчего подбородки, не поддерживаемые более ослабленным платком, заколебались.

– Тем не менее, они мертвы. А вы сидите живой и невредимый. Впрочем, как мы выяснили, должно быть, тоже ненадолго…

Графиня залилась невесёлым металлическим смехом.

– Ах, прекратите, прошу вас, прекратите… Вы мучаете меня сверх меры!

– Не об этом вас сейчас надо заботиться! А о том, как спасти вашу жизнь, которая, как мы выяснили, укорачивается с обоих концов.

Поль посмотрел на графиню с надеждой:

– Но что же мне делать?

Графиня сложила руки на груди и с полуулыбкой посмотрела на князя:

– Судьбы наши были разъединены, но их так или иначе их закружило в водовороте этих событий. Если вы согласитесь помочь мне. Если только станете мне преданным. Если только будете рядом до конца. Вы не только сможете избавиться от этого проклятия, но и бежать за границу и избежать каторги. Разве это не то, чего вы хотите?

Елизавета отпила из фарфоровой чашки и одарила князя улыбкой, от которой у него стало тепло внизу живота.

Поль сполз со стула, рухнул на колени, обхватил ручку в чёрной кружевной перчатке пухлыми ладонями и прижался к ней губами. Он понял, что у него нет никого и ничего дороже этой женщины.

– Простите, простите меня. Вы не представляете, каким ничтожеством я себя чувствую. И я всегда был ничтожеством. Но встреча с вами… Но с вами я смогу стать другим. Я это понял только теперь. Позвольте мне доказать свою преданность. Что мне нужно сделать?

Графиня вытащила руку из ладоней князя и принялась гладить его кудрявую голову. Поль уткнулся ей в колени и не смог больше сдерживать рвущиеся из самого сердца рыдания. По щекам его потекли горячие слёзы.

– Я знала, что между вынужденной экспедицией в Сибирь и помощью мне вы выберете последнее.

«Это потому, что я люблю вас!» – захотел крикнуть князь, но горло перехватило слезами.

– Тогда слушайте. Завтра у Шереметева бал в честь появления наследника, – произнесла Елизавета. – Старый пьянчуга один во всей Москве не догадывается, что эта дворовая девка наставила ему с кем-то рога. Но дело не в этом. Мы с вами, князь, должны оказаться на этом балу. Не в последнюю очередь потому, что там будет наш vis-a-vis.

– Как? Дюпре будет там, вы уверены?

– Граф весьма болтлив и уже всей Москве прожужжал уши о некоем иностранце, который даст на балу представление.

– Но что вы хотите, чтобы я сделал?

– У вас будет шанс одним поступком спасти себя и отомстить за мою честь.

Князь поднял лицо и в неверии посмотрел на графиню:

– Но что это должен быть за поступок?

– Мерзавец не нарушает никаких законов, кроме божьих. Поэтому в силу должен вступить принцип куда более древний. – Она оттопырила большой палец и провела им по своей тонкой шее. – Oculum pro oculo [15].

Князь на время потерял дар речи и пытался, глядя на графиню, понять, не шутит ли она. Графиня сидела напротив со спокойной надменной улыбкой. Поль никогда не встречал такой сильной женщины. От понимания этого в груди у него что-то заболело.

– Но я не убийца, поймите…

Она подняла его голову и приблизила к нему своё лицо. В её глазах светилось что-то трогательное, тёплое и настоящее. Будто плоская ширма мира наконец явила князю свою выпуклую сторону. И он почувствовал, как выпуклым становится всё вокруг. Стены, деревья за окном, оконная рама, облака, плывущие по ту сторону от неё.

– Заткнитесь, князь. Прошу, заткнитесь.

Князь почувствовал, как между ними раскалился воздух. Он понимал, что это же чувствует Елизавета. Он подался вперёд, и губы их слились в поцелуе. Мир мигнул белым, через несколько секунд раздался раскатистый гром. Князь больше не понимал, кто он и где он.

Победоносцев ворвался в тёмную гостиную и окинул взором пустынное пространство, уставленное задрапированной мебелью. В клетке на окне, будто обрадовавшись его появлению, радостно зачирикала канарейка. Грозовой ветер раздувал кисейные занавески на окнах и поднимал их почти до потолка.

В дальнем углу скрипнула дверь. Раздался шелест медленных шагов. Победоносцев прищурил подслеповатые глаза и увидел хозяина дома, который шёл им навстречу. Граф, завидев непрошеных гостей, остановился напротив обер-полицмейстера и растянул в удивлении рот. Отблески молний играли на его расшитом золотыми птицами халате. В одной руке Шереметев держал рюмку с коричневатой настойкой, в другой вилку, на которую был насажен пузатый огурец.

– Ба! – воскликнул он так громко, что Победоносцев едва не выстрелил. – Виктор Георгиевич! Какой восторг, что вы заехали!

Граф запрокинул рюмку, поглотил ртом огурец и кинулся с объятиями на Победоносцева, не обращая внимания на револьвер.

Виктор Георгиевич не успел ничего предпринять, и через мгновение его накрыли тёплые, пахнущие луком объятия графа.

– Ах, почему вы не предупредили, что приедете? – сказал он, тряся Победоносцева за плечи и целуя три раза, по-московски. – И к чему эти пистолеты? Неужели вы приехали меня арестовывать? Ах, есть за что, есть за что! Но ведь все мы грешны. А ежели так, то кем тогда населена божья вечность?

Обер-полицмейстер с удивлением посмотрел в затянутые дымкой опьянения глаза графа:

– Поступили сведения, что вашу карету видели на месте преступления в день убийства баронессы. И что именно на ней скрылся князь Бобоедов.

Взгляд Шереметева остекленел, уголки губ опустились, голова вжалась в плечи, удвоив количество подбородков. Затем графа согнуло пополам. Изо рта вырвался тихий сип. Лицо побагровело. Шереметев завертел головой, переводя взгляд с Победоносцева на Зыбкина, с Зыбкина на Брейстера и обратно. Победоносцеву вдруг почудилось, что граф начинён динамитом. А сип, который он издает, – это шуршание пламени по фитилю, который подбирается к капсюль-детонатору. И что как только огонь сделает своё дело, граф разлетится на куски.

Прошло мгновение, и граф действительно взорвался. Но лишь смехом. Смех полетел шрапнелью по гостиной, отразился от стен и зеркал, вонзился в паркетные доски, рассыпался, прошив обивку старой безвкусной мебели.

Граф отсмеялся, вытер сопли рукавом халата и погрозил обер-полицмейстеру толстым пальцем:

– Какой вы, однако, артист! А мне наврали, что у вас нет чувства юмора. Уберите оружие, господа. Пройдёмте, отужинаем. Вы наверняка проголодались с дороги. Заодно и расскажете, кто же это меня так оговорил. Степаныч! – В проёме двери появился бледный дворецкий. – Распорядись, чтобы молодцов и коней их превосходительства накормили. Да, и прикажи Зубровой подать, что там с ужина осталось. Гости вымотались с дороги.

Победоносцев в оцепенении разглядывал вычурные турецкие тапочки с пушистыми кистями, блестящие штаны с узорами-огурцами, блики бисера на рукавах халата графа. Шереметев был похож больше на восточного шейха, чем на русского помещика. В голове мелькнул образ траурной графини и идеально наложился на образ чёрной старомодной кареты. Обер-полицмейстер закрыл глаза и почувствовал, как щёки его охватывает жар.

Когда разделись и сняли сапоги, граф пригласил гостей в кабинет.

Внутри было натоплено и пахло кисло, но вместе с тем и как-то приятно, по-домашнему. Это была средних размеров комната. Одна из тех, в которых годами не открываются окна. Обитые деревом стены были завешены чучелами животных, кривыми саблями, портретами государей и прочим приятным сердцу хламом. В дальнем углу размещалась небольшая библиотека, к мудростям которой хозяин, судя по пыли на корешках, давно не обращался.

Победоносцев с подчинёнными расположились на плетёных стульях вокруг низенького овального стола. Граф покачивался в укрытом шкурами кресле и с любовью поглядывал на гостей.