Этой же ночью я решила повеситься на простыне. Но мне не хватило решимости задушить свою молодость, свою красоту. Я провела ночь, рыдая над своей участью, а наутро проснулась со странной пустотой в душе. Ничто более не трогало меня. Будто я порвала струны, отвечавшие за музыку жизни.
Из меня ушли все переживания. Я стала тем товаром, которым меня желало видеть общество. Примирилась с участью слабого пола, частью которого мне не повезло родиться.
Папочка, видя, что из меня ушёл буйный нрав, стал совершенно довольный. Наше материальное положение также несказанно улучшилось.
Ранним морозным утром я сообщила отцу, что согласна выйти за графа. Он лишь удовлетворённо кивнул.
– Пойми, девочка, старая развалина не протянет и года. Когда всё кончится, ты будешь вольна делать что пожелаешь. Но до этого ты вернёшь долг нам с mamá.
Это был один из тех редких моментов, когда он вспомнил о ней не напоказ.
Но в его словах была правда: граф Вараксин был похож на мертвеца, которого смерть побрезговала забрать с грешной земли.
Свадьбу сыграли наскоро. Я почти ничего не помню из того дня. Лишь как хор завывал «Благие лета» да звонкий голос моего отца, который, нализавшись, пытался завести знакомства со всеми подряд. В глаза с женихом мы друг другу не смотрели. Хотя, мне кажется, с какого-то момента я и вовсе перестала смотреть кому-либо в глаза, боясь увидеть в человеческих душах что-то ещё более мерзкое, чем то, что уже успела на себе испытать.
Пришли вести о смерти моего возлюбленного офицера. Он погиб не на редутах под Косово, а пал жертвой пьяной дуэли. Новость никак не тронула меня. И именно это послужило той чертой, которая отделила для меня жизнь молодую от жизни взрослой. Не сам факт гибели любимого, а осознание омертвения собственной души, ощущение сковавшего душу безразличия ко всему, а особенно к самой себе. Так скоропостижно скончалась моя юность.
Папочка завёл связи и стал вхож в круги самые что ни на есть высокие.
Граф же оказался человеком более чем занятным. Он относился ко мне, как к дочери. Лишь иногда он позволял себе поцеловать меня в обнажённое плечо или кинуть взгляд на выглянувшую из-под платья ножку. Бывало, он смотрел на меня с жалостью и грустью. Возможно, его мучила совесть. В отличие от моего отца, он всё же был неплохим человеком. Я даже прониклась к нему почтением и полюбила слушать истории про его бесчисленные экспедиции.
Он объездил полмира в охоте за древностями. В его странных историях, похожих на сказки, выдуманное переплеталось с реальным, живое с мёртвым, невозможное с обыденным. Мумии поднимались из саркофагов, миражи являли взгляду события давно минувших дней, древние цари продолжали править империями сквозь пелену времён и поколений. Причудливые боги воевали друг с другом на полотне небосклона, забытые ритуалы вновь обретали таинственную силу. Кажется, он был слегка безумен.
По весне граф собрался в очередную экспедицию в Каир.
– Пирамиды, – сказал он перед отъездом, – это кинжалы, упёршиеся в брюхо Господа. И очень скоро они проткнут его, и тогда люди сами станут править Вселенной.
Родитель мой только потирал руки. Он был уверен, что поездка в далёкую страну добьёт старика.
Граф вернулся через несколько месяцев, и мы сразу заметили в нём удивительные перемены. Сгорбленная спина выпрямилась, кожа порозовела. А лестницы, на которые раньше он взбирался только с помощью пары слуг, теперь он преодолевал чуть ли не вприпрыжку. В общем, он был полон жизни, как напившийся крови комар.
Обстоятельства эти совсем не пришлись по вкусу моему родителю. Он начал пить и устраивать мне сцены. Однажды он заявился в нетрезвом виде и обвинил меня в том, что мой супруг никак не собирается «двигать коней». В пылу пьяной речи он и выложил мне, что старик так желал сделать меня своей, что поручил отцу съездить к некоему французскому колдуну. Это и было истинной причиной нашего путешествия в Париж. И пока я наслаждалась лавандовыми полями и готическими соборами, на меня делали приворот. Неудивительно, что часть моей души оказалась сожжена действием этой чёрной магии.
А через пару дней между моим пaпá и графом произошла сцена. Я не смогла ничего расслышать за толстой дверью кабинета, но итогом её стало то, что отец покинул дом, хлопнув дверьми. Граф так и остался в своём кабинете, а наутро Степан Савельич нашёл его мёртвым.
В записке, обнаруженной на столе, он сообщал, что «нельзя обыграть Господа». Далее шла подробная инструкция по организации его похорон. Мне он не посвятил ни строчки.
Так я стала вдовой. И знаете, я не почувствовала ни свободы, ни облегчения. Та дыра, которая зародилась во мне, лишь разрослась с того времени. И заполнить её не получилось даже свободой.
Поэтому я спустя столько лет всё ещё ношу траур. Траур по моей загубленной жизни. С тех пор я жива лишь мечтой наказать Дюпре.
Я разыскивала его, наводила справки. Но зло никогда не сидит на одном месте, чтобы не примелькаться. Оно кочует из города в город и действует осторожно.
Но теперь, когда Дюпре сам пожаловал в Москву, мне хочется верить, что Бог всё-таки есть. И Бог этот злой, ветхозаветный. Он уважает моё право на отмщение. Я сообщила об этом отцу, и он вдруг сделался подозрительным и нервным. Не раз я заставала его в гостиной ночью, сидящим напротив окна с ружьём в руке. Я пыталась разузнать, в чём причина его беспокойства, он сказал лишь, что пришло его время свести старые счёты.
А неделю тому назад отец уехал из дома и больше не вернулся. Я сначала списала всё на очередной запой, но его уже две недели нет дома, а так надолго он не оставлял меня никогда. Тут я и вспомнила его браваду по поводу того, как он обманул иностранца, и всё поняла.
Не поймите меня неправильно, мой отец – ужасный человек, и вернее было бы мне желать ему скорейшей погибели. Но, несмотря на все беды, которые он мне принёс, в душе, где-то глубоко-глубоко, я всё ещё та же маленькая девочка, которая каждый день перед сном ждёт его поцелуя. И уж тем более не позволю кому-то распоряжаться его судьбой!
Елизавета смотрела блестящими глазами на почерневшее небо, будто пытаясь расшифровать в россыпях звёзд причину своей тяжкой судьбы.
«Как ей идут слёзы», – подумал князь.
Кузнечики затянули свою трескучую песню. Где-то вдалеке ухнула сова. Тощие облака наплывали на почти заполнившийся диск луны.
– Вы считаете, что Дюпре мог что-то сделать с вашим отцом?
– Других объяснений у меня нет. Отец не сбежал бы вот так, не предупредив меня. Каким бы ужасным человеком он ни был, он всё же по-своему любит меня.
Князь почувствовал к Елизавете бесконечную нежность. Он сжал сильнее её руку, и вместе с этим сжалось его сердце. И тем более стыдно стало ему за свою ложь.
– Не захворали ли вы? – спросила графиня с тревогой в голосе. – Больно раскраснелись лицом. Впрочем, становится прохладно. Пойдёмте.
Они поднялись со скамьи и пошли по аллее. Елизавета взяла Поля под руку, отчего у него всё мелко завибрировало в животе. Он чувствовал себя удивительно хорошо рядом с этой женщиной. Тело её подрагивало от холода, и ему вдруг показалось, что ничего на свете не существует, кроме этой неспешной прогулки под звёздами. Он так хотел, чтобы эта аллея никогда не кончалась. Но через пару минут они вышли во двор, в центре которого князь заметил карету. Ту самую, на которой графиня увезла его от полиции.
Вокруг кареты стояли, почёсывая затылки, мужики. В руках у них блестели топорики. Пару ломов было воткнуто в землю неподалёку.
Князь вопросительно посмотрел на графиню.
– Мне никогда не нравилась эта карета. От неё пахнет старостью и моей прошлой жизнью. К тому же я не хочу давать обер-полицмейстеру лишний повод отправить меня вслед за вами на каторгу.
Будто по команде, мужичьё окружило карету. Внешне они, подметил про себя князь, мало отличались от древних охотников, загнавших мамонта. Те же косматые головы, те же дырявые обмотки. Они общались между собой смесью междометий, кивков и гримас. Единственное, что отличало их от пещерных людей, так это угольки папиросок, красневшие в уголках губ.
– Остановимся посмотрим, – предложила графиня.
Мужики докурили, втоптали бычки в землю, поплевали на ладони и обрушили орудия на карету.
Та затрещала и заскрипела, как будто действительно была умирающим зверем, издающим последний вопль, возвещающий равнодушному миру о своём исчезновении.
Звонко лопнули стёкла, рюши вместе с щепками полетели на землю. Один из топоров вонзился в дверцу кареты и расколол пополам украшавший её герб. Золотая бахрома намоталась одному из мужиков на грязный сапог. Он отрубил её и потом ещё долго с яростью втаптывал в грязь.
Князю сделалось не по себе от этого зрелища. Проблема была даже не в том, что в этом действе привиделась ему метафора старого мира, от которого угрюмые мужики с ломами и топорами рано или поздно не оставят ничего, кроме втоптанных в навоз щепок прошлого. А в том, с каким удовольствием они это сделают.
Карета быстро обратилась в кучу пыльных досок и ветоши. Мужики поплевались и снова задымили.
– Из всех животных человек один умеет наслаждаться убийством, – сказала Елизавета.
– Знаете, я сейчас об том же думал, – ответил князь рассеянно. – Но только не смог для себя это так чётко выразить.
