Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 27)
Отец Серафим отхлебнул из ковша квасу, обтёр рукой бороду, выдохнул, крякнул, подмигнул сам себе в зеркало, улыбнулся, поводил носом, причмокнул губами, хохотнул баском и вывалился на свет божий из приходского домика.
Он осенил себя крестным знамением, нахлобучил широкополую шляпу, поклонился белым стенам храма и двинулся было к воротам, как вдруг его до чрезвычайности отменное настроение – вызванное не в последнюю очередь отъездом попадьи и дочерей в Кисловодск – надтреснуло, окислилось, в общем, испортилось, как засохшая просфора.
Всё дело было в его походке.
Отец Серафим был мужичком невысоким и худеньким. Но мастерство поповской походки знал лучше, чем Священное Писание. Надо было ступать нарочито медленно, будто проверяя ногой, не уготовил ли дьявол под ней ловушку. Не утянет ли он служителя за эту самую ногу в преисподнюю. И только опосля ступать. Ступать с напором, будто давя сапогом бесов, невидимых для обычных прихожан. Заваливать тело набок, сгибаясь под тяжестью людских грехов, которые батюшка, подобно сыну Божьему, берёт на себя. Ходить надо так, будто при каждом шаге тебе на плечо водружаются две водовозные бочки. Тем самым батюшка как бы уподоблялся языческому Атланту, который бережёт прихожан от того, чтобы на них не упало небо. Хоть и думать о таком сравнении было греховно.
Походка играла в жизни отца Серафима важнейшую роль.
Чего стоил тот случай, когда он был в городе по приходским хлопотам и, подвыпивши изрядно в трактире, завернул не в тот переулок. Тамошние обитатели блеснули из темноты глазами, и, отец Серафим мог поклясться вечной душой своею, что в руке одного из них сверкнуло лезвие.
Негодяи двинулись за ним. И тут батюшка, не имея больше ничего предложить в ответ, занёс по обыкновению над землёй ногу, расправил плечи и зашагал широко, по-апостольски. Через некоторое время шаги за спиной стихли, а обернувшись, Серафим увидел, что переулок пуст.
Тогда и понял он, что это были не грабители, а самого дьявола посланники. Иначе где бы им скрыться в не имеющем ответвлений и дверей переулке?
У попадьи нашлось другое объяснение, что «батюшка опять напился аки чёрт», и лишнее, принятое на душу, сыграло с воображением шутку, и никаких бандитов вовсе не было. Но этот вариант отец Серафим считал несостоятельным, хоть после этого недели две не принимал на грудь.
А в другой раз, по ранней весне, он проходил под козырьком дома, как ему ни с того ни с сего свело лодыжку. Он остановился, чертыхаясь, как вдруг в двух шагах перед ним на землю обрушилась гигантская сосулина. И не остановись отец Серафим, так бы и прибило ему голову. Так и уверился батюшка, что Бог бережёт его. Впрочем, для чего – уразуметь никак не мог. В захолустном приходе, куда церковное начальство сослало его за пьянство и лихоимство, не происходило решительно ничего.
Так или иначе, выходя с утра из дома ли, прохаживаясь вдоль рядов верующих на службе ли, Серафим всегда использовал с умом свою походку. Это был дар, единственный, по-видимому, которым наделил его Господь.
Благодаря ей даже дородные батюшки с метровыми бородами могли показаться неуклюжими истуканами по сравнению со щуплым отцом Серафимом, выворачивающим привычным движением ножку в чёрном морщинистом сапожке.
Поэтому сегодня, когда он, поставив стопу на сырую траву, почувствовал, что нога – та самая, с которой он начинал каждый шаг, каждое путешествие, и большое и маленькое, – дрогнула, приземлилась на грешную землю не под тем углом и не с тою силою. Отец Серафим остановился, почесал затылок и с интересом посмотрел на сапоги. Чело его нахмурилось. Он крякнул, отогнал дурные мысли и сделал второй шаг. Но и вторая нога дрогнула в полёте и приземлилась неуверенно и не туда.
Настроение, преотличное настроение, безоблачное настроение отца Серафима окончательно испортилось.
Он вдруг вспомнил случай, который имел место пару лет тому назад.
В то хмурое утро в приход привезли на отпевание почившего графа Вараксина – владельца соседней усадьбы.
Люди умирали каждый день и каждый день рождались. В этом были и благодать, и проклятие служения отца Серафима – наблюдать этот бессмысленный и в то же время наполненный великим смыслом цикл.
То младенчика привезут родители безутешные, заколотят его в гробик игрушечный и погрузят в сыру землю. И гадают, где же так душа новорождённая перед Господом провиниться успела, что её вот так сразу туда.
«Выбрал, знать, себе Господь младенчика в услужение», – отговаривался отец Серафим. Хотя сам понимал, что пользы в этом ответе не больше, чем в варке сапога на клей. «Пути Господни неисповедимы», – бормотал он напоследок, брал причитающееся за услуги и оставлял рыдающих родителей наедине с горем.
Отпевание стариков, напротив, носило характер более спокойный, если не сказать радостный. «Отмучилась, раба божья!» Собравшиеся больше были заняты собой – не виделись столько лет! – чем собственно виновником мероприятия.
Ещё будучи юнцом-послушником, Серафим привык к смерти настолько, что порой даже заговаривал с окоченевшими в деревянных ящиках телами. Мертвецы, конечно же, не отвечали.
Он заглядывал им в лица. Увидели ли они Бога перед смертью? Судя по их лицам, если и увидели, то зрелище это им не понравилось.
Всё это – и жизнь, и смерть, и таинство, связывающее эти противоположности, – стало для отца Серафима рутиной, которая не вызывала более ни восторга, ни трепета, ни страха, ни волнения, ни, по правде говоря, сочувствия. Вообще никакую струну его души не трогала.
Но в тот день, когда он увидел величественный гроб из отполированного красного дерева, волосы его зашевелились под скуфьей.
Граф Вараксин, хоть и жил неподалёку, в церковь не хаживал. От людей отец Серафим не раз слышал, что граф крест не носит, а в постные дни ест скоромное. Более того, ходили слухи, что старик не на шутку увлекается языческими верованиями древних, прилюдно хулит Господа и практикует в усадьбе странные ритуалы. Ещё отец знал, что незадолго перед смертью граф завёл себе молодую красавицу жену, которая и свела его в гроб любовными утехами. Во всяком случае так говорили люди.
Но в тот день, когда он заглянул в бархатные внутренности гроба и увидел тело, облачённое в старомодный фрак, сердитое вытянутое лицо с горделиво задранным носом, сердце его отчего-то подпрыгнуло в груди. Да так, что сразу захотелось принять для успокоения кагору.
Казалось, что граф лишь на мгновение закрыл веки и в любую секунду готов вскочить и отправиться по делам в министерство.
Немногочисленные родственники и слуги сгрудились в центре тёмной церквушки и молчали, как будто зловещая паутина затянула им рты.
Все они, казалось, чувствовали то же, что и отец Серафим. А чувствовал он, что проникла в приход и обступает его чёрной стеной безвольная и слепая, как зенки мертвеца, темнота.
Отец Серафим тряхнул бородой, поправил бархатные ризы, облокотился на налой и принялся зачитывать молитву. Но слова еле-еле слетали с пересохших губ, а от ладана становилось душно. Голос его раздавался по церкви, отражался от стен и образов и рассыпался на призрачные отзвуки. Слово Божье теряло своё могущество и возвращалось искажённым эхом. Будто молитва, отскакивая от стен, переворачивала свой смысл, как происходит с изображениями в зеркалах.
«Яко дух пройдет в нем, и не будет, и не познает к тому места своего», – тянул отец Серафим, сам не веря в силу своих заклинаний.
На клиросе надрывались хором дьячки, и пение их в ушах отца Серафима плыло, как игра сотни расстроенных скрипок, ревущих невпопад.
Он взглянул на окруживших гроб людей, и почудилось ему, что они мертвы – так неподвижно и безмолвно они стояли. Серые лица их были устремлены на покойника, который был освещён полоской света, долетавшей из оконца под куполом. Испугался Серафим, что стоит ему моргнуть, как заметят его мертвецы, двинут к нему свои одеревеневшие ноги, обступят и начнут разрывать плоть гнилыми зубами. И от мыслей этих голос его сорвался, и страница в руке дрогнула, чуть не стряхнув с поверхности древние буквы. В глазах защипало от ладана, и в горле запершило от вони свечной.
Отпевание закончилось. Родственники заколотили гроб и вынесли из церкви. Никто и не посмотрел на отца Серафима. Лишь одна старушка подошла к нему, поблагодарила за службу и вложила в руку красненькую ассигнацию. Батюшка отчего-то отказался. Всегда брал, а сейчас вот отказался.
– Бог с тобой, – ответил он смущённо.
Старушка поцеловала ему руку и принялась выковыривать крючковатыми пальцами бусинки слёз из уголков глаз.
– Верой и правдой столько лет бок о бок. Уж не думала, что переживу барина-то. Барин был – никогда не обидит. Когда рубликом, когда гостинцами одарит.