Батюшка мой ничего по жизни не умел. А когда освободили мужика [13], дела его и вовсе пошли хуже некуда. Мать моя скончалась от гнилостной лихорадки, по официальной версии. Но все понимали, что она не смогла выдержать частых измен моего любвеобильного пaпá.. На эту свою другую семью он и спустил последние деньги. Я помню маму лишь как тёплый образ, как размытое пятно…
Папá долго и удачно разыгрывал карту безутешного вдовца, и одно это помогало нам не помереть с голоду. Я прекрасно помню, как проходили те беспокойные дни.
Мы поднимались с петухами в холодном доме, одевались и отправлялись к ранней обедне, чтобы вместе с нищими перекусить той скудной едой, которую предлагал соседний приход. Затем отец открывал свой потрёпанный блокнот и выбирал, к кому из перечисленных там знакомых нам предстояло сегодня отправиться.
Надо признать, что у него была довольно сложная и разумная система, которая позволяла заявляться одновременно и неожиданно, и ненавязчиво.
Когда мы приезжали, папá делал своё знаменитое лицо: уголки губ ползли вниз, глаза наполнялись слезами, и слёзы эти дрожали, норовя вот-вот сорваться. Хозяева готовы были сделать всё, чтобы слёзы эти не пролились, чтобы не видеть того отчаяния, в которое якобы был готов погрузиться отец. Теперь я восхищаюсь его способностью пребывать в том пограничном состоянии часами кряду. Хотя, признаться, я уже тогда, будучи девочкой восьми-девяти лет от роду, понимала, что всё это лишь блеф. Жизнь рано научила меня различать свои острые грани.
Вне пределов чужих гостиных батюшка редко говорил о матери. Я думаю, что смерть её явилась для него и облегчением, и проклятием. По-настоящему жалел он, возможно, только о том, что я не умерла вместе с ней и не оставила его наедине с бутылкой. Но так или иначе я была рядом с ним, и он взял за обязанность меня вырастить.
В гостях мы проводили дни напролёт. Я обучалась вместе с детьми хозяев, за мной следили их гувернантки. Часто под вечер я засыпала где-нибудь на кресле и просыпалась лишь тогда, когда отец нёс меня на руках к карете. В те моменты мне казалось, что он действительно любит меня. Но мы приезжали домой, он укутывал меня в ворох одеял и, ни слова не говоря, удалялся допивать бутылку, которую сумел стащить у хозяев.
Так и росла я нелюбимой дочерью, пока в один прекрасный момент всё не изменилось. Как-то раз поутру я вышла в гостиную, где сидел мой родитель. Он перевёл на меня свои глаза, и они вдруг вспыхнули странным огоньком. Мне даже как-то неловко стало от его этого взгляда. К четырнадцати годам я уже и сама начала замечать, что внимание ко мне всё меньше проявляют престарелые гувернантки, а всё больше молодые офицеры и студенты. Поначалу моё сердце полнилось надеждой. Вот он, мой шанс обрести любовь, съехать от отца и наконец-то зажить!
Папá, почувствовав ту силу, которой вдруг возобладала моя внешность, как-то сразу воспрянул духом и даже стал меньше пить.
Откуда-то у него появились деньги. Мне пошили недурное платье.
Одним вечером он оторвал меня от чтения французского романа, за которым я пряталась от действительности, и привёз на мой первый бал. Впрочем, мы наблюдали его с галереи вместе с другими ротозеями. Батюшка привёз меня изучить, как надобно одеваться и вести себя в обществе. Он всё приговаривал: «Следи, доченька, подмечай, учись женским премудростям». Я с благоговением смотрела на вальсирующих дам в белых платьях и на их кавалеров. Волшебство этого действа, признаться, необычайно заняло тогда мою девичью душу. Все последующие дни я только и делала, что умоляла батюшку свезти меня на бал по-настоящему.
Он сам буквально сиял и был расположен к моей просьбе чрезвычайно благосклонно.
Батюшка достал визитёрские билеты и одним октябрьским вечером мы оказались среди великосветской публики.
Выяснилось, что учиться женским премудростям мне было излишне. Как только я вошла в звенящую музыкой залу, все мужские взгляды обратились ко мне. Я по глупости списывала это на красоту платья, но дело было, конечно, в другом.
С тех пор в атмосфере этого пьянящего внимания проходил бал за балом.
Я познакомилась с такими же, как и я, молодыми девушками. Дочерями фабрикантов, среднепоместных дворян, купцов и чиновников. Все мы мечтали об одном. Наше воображаемое будущее было наполнено счастьем, которое мы делили с высокими чернобровыми офицерами. Ах, как были мы наивны!
«Ты штучный товар, Лизанька, – говорил отец, приглаживая мои волосы и обдавая меня парами мадеры. – Товар исключительный. Вся в мать. Такое золото преступно отдавать в лапы какому-нибудь неотёсанному поручику или коллежскому секретарю. Нам нужна рыба потолще».
В сознании моего родителя «рыбой потолще» были люди солидные и пожившие, если не сказать прямо – доживающие. Разведенцы и вдовцы, перебравшиеся в Москву подальше от столичной суеты и поближе к кладбищенскому покою. Скряги, всю жизнь копившие на будущую жизнь и не заметившие, как она пролетела мимо. Чиновники, отдавшие молодость государевой машине и неожиданно вспомнившие на склоне лет про личное счастье. Именно в таких женихах был заинтересован мой папá.
Я почти уже смирилась со своей участью, как вдруг со мной произошло неизбежное… Я влюбилась. Чувство это, о котором я до тех пор лишь читала в романах, пронзило моё сердце золотой стрелой. С тех пор как ко мне приблизился тот молодой офицер с копной чёрных волос, более ничего в мире не существовало для меня. Любовь вихрем понесла меня над жизнью, будто над серебряной рекой. Никогда до этого и никогда впредь не испытывала я ничего подобного.
Но, как вы, наверное, уже догадываетесь, у этой сказки, в которую на миг обратилась моя жизнь, не могло быть счастливого конца…
Отец обо всём догадался, запер меня дома и на порог не пускал моего кавалера. Как я страдала, думая, что уж никогда не увижу его.
– Можем ли мы поступить так с этими благороднейшими людьми? – кричал он, тряся своей записной книжечкой, которую под завязку заполнил «клиентурой», как он называл подходящих мне женихов. – Может ли их обойти какой-то оборванец, которому от тебя не нужно ничего, кроме твоей невинности?
Я плакала дни напролёт. Отец полностью управлял моей жизнью и ни за что не позволил бы мне обручиться с незнатным офицером.
Батюшка теперь только и занимался тем, что наносил визиты, где подогревал слухи о том, что первая красавица Москвы (такой теперь у меня был негласный титул) хочет замуж за богатого, «не меньше третьего чина» господина.
Нашу гостиную заполонили старики, трясущиеся под гнётом лет. Моей же обязанностью было улыбаться и играть на стареньком расстроенном рояле, который отец тут же где-то за бесценок раздобыл.
– Пойми, душа моя, – крутился он перед зеркалом, поправляя бабочку, – чем дряхлее женишок тебе достанется, тем скорее он отдаст Богу душу. А имущество его перейдёт к нам. Тогда-то мы и заживём так, как заслужили всеми этими годами нищенства и унижений.
Пыталась ли я переубедить его, спорить с ним, спросите вы.
Поверьте, если уж моему отцу что-то взбредало в голову, то остановить его не могло ровным счётом ничего. И это одна из тех черт, которые мне не стыдно унаследовать. Проблема заключалась лишь в том, что отец всегда пытался сломать головой не те стены.
Был среди стариков один особенно богатый, особо знатный и особо дряхлый граф по фамилии Вараксин. Увидев его, отец только что не подпрыгнул от радости – настолько идеальная была кандидатура. Вдовец, дальний родственник императорской семьи, богатейший человек и любитель древностей, обладающий внушительным перечнем орденов, титулов и званий. К тому же, как разведал мой папá, он почти не имел наследников, о которых можно было бы всерьёз беспокоиться. Отец сразу и как можно глубже пустил в графа свои ядовитые шипы.
Я же, увидев жениха, чуть не упала в обморок. Настолько он был стар и немощен. Я пообещала удавиться, если старик заявится ещё раз. Отец пришёл в ярость и впервые в жизни ударил меня, сам того не понимая, отсрочив на неделю прогресс своего дела.
Когда синяк сошёл, старик заявился вновь. Они с моим пaпá долго о чём-то переговаривались в кабинете, я подслушивала, но не разобрала ни слова. Когда граф уехал, батюшка сообщил мне, что мы отправляемся в Париж. В Париж! Только что я готова была наложить на себя руки, и тут моя мечта побывать в этом городе обещала исполниться. Я, конечно, понимала, что граф, который и выделил денег на наше путешествие, пытается купить меня, но удержаться не смогла. Слишком много я читала французских романов, слишком много слышала об этом городе – современном Вавилоне, пристанище пороков и великих идей.
Париж разочаровал меня. Он был слишком тесен и грязен. Всё в нём оказалось совсем не так, как я себе представляла. Но всё равно поездка подействовала на меня благотворно. Отец перестал говорить о помолвке, и я даже начала думать, что это наваждение позади.
За день перед отъездом отец заявился в крайне приподнятом настроении. Он не мог стереть со своего лица ухмылку и хвастался, что обвёл вокруг пальца одного иностранца и говорил, что нам надо срочно возвращаться. Я тогда не понимала, о чём он говорит, да и мне было, если честно, всё равно.
По приезде отец невзначай сообщил мне, что возлюбленный мой перевёлся в другой полк и уехал воевать в Сербию. По поводу того, кто поспособствовал этому переводу, сомнений у меня не было.
