Михаил Вертепа – Беглецы (страница 13)
– Ты силен, Мед. Настолько силен, что Тарпан через пару лет даже сопротивление тебе оказать не сможет. Я никогда не видел такой силы в Служителе, не считая Аполлония…
– Он тоже Служитель?
– Да, но… он намного сильнее всех остальных.
– Почему так?
– Потому что он – итог союза Смерти и…
– И?
– Бесконечности.
– Я не понимаю, как все это может соединиться, но поверю тебе на слово.
– Тайпан расскажет тебе то, что знает, а я смогу потом дополнить твои знания.
– Иногда лучше чего-то не знать, как я понял на своем же опыте. Это все не моего уровня.
– Хорошо, Мед…
– Но раз уж я настолько сильный, то почему бы нам всем не напасть на этого Аполлония и не убить его? Нас пятеро, а он один.
– Ты не знаешь его, мальчик.
– Зато знаю, что нельзя всю жизнь бегать.
– Я найду способ нас спрятать.
– Сильно на это надеюсь, иначе я сам найду его и убью.
– А если не убьешь – умрешь сам.
– Даже это будет лучше вечного страха. Нельзя все время убегать, нужно давать бой опасностям.
– Аполлоний – не простая опасность, он – сама Сме…
– Да-да, какой он страшный! Я тоже испугался, верно, но никто не выстоит против нескольких противников.
– Ты еще ребенок, поэтому так говоришь. Ты думаешь, что это все так просто, но ты не знаешь Аполлония, ты не видел его в деле.
– А ты видел? Почему же тогда ушел живым?
– Потому что тогда он не за мной пришел.
– А если он сейчас идет за тобой, зачем ему мы?
– Мальчик… Губителю сейчас дана свобода, он чистит мир от Служителей – всех Служителей.
– Я не понимаю твоих слов…
– Так пойми их суть! Аполлоний дал мне шанс сбежать и взять с собой тех, в ком я уверен. Именно этим я сейчас и занимаюсь.
– Куда мы сбежим от него, если он будет искать везде?
– Я думаю над этим, пытаюсь найти способ спрятать нас от него, как минимум, на уровне чувств.
– Чувств? Это как?
– Губитель чувствует Служителей, а его глазами выступают многочисленные вороны.
– Ты хочешь скрыть нас от воронов и этих… чувств?
– Верно. Сам он нас увидеть сможет, но сначала ему нужно будет найти место, где мы поселимся.
– Сначала надо еще придумать, как нам от него скрыться, а потом уже мечтать о счастливой жизни.
– Ты прав, мальчик. – Мужчина умолк и повернул лицо в сторону костра, который проглядывал сквозь многочисленные ветви деревьев и подлеска.
– Ангил…
– Да, Мед?
– А что нам делать с Лизой?
– Что нам с ней делать?
– Она же человек… Не слишком ли для нее опасен этот путь?
– Разве ей безопаснее где-то в городе, где никто не защитит ее, если понадобится помощь?
– А когда все кончится, что с ней станет?
– Что ты имеешь в виду?
– Она же человек, ее жизнь короче и труднее… Она умрет, а мы совсем не состаримся. Что тогда?
– Тогда похороним…
– Она постареет, начнет вечно болеть.
– Ты предлагаешь отказаться от нее?
– Нет, но…
– Никаких «но». Я ее из таверны увел – мне же отдуваться.
– А каково ей? Чего она хочет?
– Я действую в соответствии с ее желаниями. Захочет жить среди людей, работая в городе, – мы устроим ей эту жизнь… Идем, нас заждались…
Как только они вышли к костру, Ада с легким удивлением в голосе воскликнула:
– А я уже хотела за вами идти.
Сев вокруг костра, путники вкушали оленину, приготовленную Тайпаном и Тарпаном на костре. Сок сочился по щекам и подбородкам, зубы рвали сытную плоть, спокойствие на несколько мгновений воцарилось среди них, а тепло все глубже проникало в их промерзшие тела. Ада поглядывала на Медвера и обгладывала кость, – мальчик яростно жевал хрящ. Ангил смотрел на Лизу, аккуратно поедавшую мясо, Тайпан пил что-то из темного флакона, а Тарпан выковыривал из головы олененка глаз. Этот здоровяк не распространяется, откуда у него эта металлическая маска в виде головы коня, но снимать ее отказывается. Сам он этого сделать не может, а другим даже прикасаться к ней не позволяет. Или только говорит, что не может? Своей тайной громила поделился со стариком, а тот поклялся, что никому ее не расскажет даже под пытками.
Солнце спускалось в свои покои, чтобы на следующий день восстать с новыми силами; усталость сковывала движения, смыкала веки; сон овладевал некоторыми из них, а оставшиеся в мире действительном молча сидели среди шумов ночного леса.
Медвер шел по центральной дороге своей деревни, вглядывался в знакомые дома, вслушивался в тишину, охватившую всю округу… Тень накрыла солнце, погрузив мир во тьму. Мальчик, с трудом различая контуры своих рук, продвигался вперед, надеясь на обретение света. Позади кто-то шаркнул ногой по дороге, – Медвер резко обернулся, но не увидел ничего.
В полной темноте остро каркнул ворон и, сверкнув алым глазом, взвился в небо – его силуэт, на удивление, был куда темнее окружающего мрака. Мальчик попятился назад, споткнулся и упал, но падение не остановила земля, – он падал все ниже, погружаясь в беспросветные глубины собственного разума.
Вокруг было темно, но в этой темноте можно было различать предметы. Медвер видел какую-то комнату, из которой не было выхода, а перед ним… перед ним стоял Аполлоний! Скинув с головы капюшон, мужчина приблизился к ребенку, глядя ему прямо в глаза. Что-то холодное прильнуло к шее – нож.
– Кажется, ты не так прост, – раздирал пространство голосом Губитель, – будет интересно с тобой схлестнуться.
В ответ мальчик не смог вымолвить ни слова. Он протолкнул ком в горле чуть ниже и поборол сильнейшее желание отвести взгляд. Черные глаза убийцы пожирали его изнутри, они рвали душу своими клыками, драли сердце гигантскими когтями и сковывали тело неподъемными оковами. Он не смел даже моргнуть…
– Мы еще увидимся, – проскрежетал мужчина и, обернувшись могильной птицей, улетел.
Медвер словно превратился в камень – он не мог пошевелиться, но мог глядеть в одну одинокую точку перед собой.
Вдруг рядом сел ворон и с интересом взглянул на пленника. Они смотрели друг на друга, стараясь осмыслить место друг друга в этом нескончаемом безумии. Но когда взгляд мальчика на долю секунды сорвался с птицы, обагренный клинок показался из его груди, возвещая о торжестве Смерти. Любовь пряталась в углу помещения, надеясь, что ее не заметят, а он медленно умирал, осознавая свою беспомощность. Ночные крылья захлопали в воздухе, унося с собой последние крупицы Жизни. В плотной пустоте витали последние слова:
– Не забывай…