Михаил Вертепа – Беглецы (страница 14)
Шагая недалеко от тракта, путники завидели облако пыли над ленточкой дороги. Поняв, что к ним приближаются всадники, Ангил велел остальным спрятаться за деревьями, а сам присел за густым кустом, наблюдая за приближающимися фигурами воинов: волы тянули две повозки, нагруженные какими-то припасами, вокруг них скакали солдаты в полной экипировке, а спереди и сзади, на некотором расстоянии, скакали всадники в более легком обмундировании. У вторых были луки и одноручные мечи, а у первых – щиты, булавы, мечи и клевцы. Вглядевшись в гербы на их налатниках – черный коронованный лев на белом фоне, – лучник понял, что перед ним солдаты Леронны. Когда-то гербом был золотой коронованный лев на лазоревом поле – герб Леонарда, – но Киланна создала свой – серебряную звезду на черном поле; ее дочь Риуалла вернула дедова льва, но поле стало золотым, лев – красным, а серебряную звезду на черном поле она поместила в верхней правой четверти, не изменив ее цветов; Рамонис, захватив власть, избавился от символа матери и вернул льву Все пространство щита, окрасив его в противоположные Киланне цвета.
Всадник с луком заметил легкое шевеление в кустах и, накладывая стрелу на лук, скомандовал показаться. Ангил поднял руки вверх и вышел на дорогу.
– Кто такой? – отрывисто спросил солдат.
– Простой путник, – кратко ответил светловолосый Служитель.
– Охотник? – спросил тот, поглядывая на ненатянутый лук в руке Ангила.
– Да, но сейчас просто иду до ближайшего города. Напала на меня тут одна шайка – еле ноги унес.
– Где напали? сколько было?
– Пять-шесть голов; а напали там, – он указал на восток, – около дороги. Думаю, на вас даже не рыпнутся.
– Может и так… Один?
– Я… – Он заметил взгляд солдата, направленный в лес. – Не один.
– Кто там еще прячется?
– Жена и дочь.
– Пусть выйдут – не обидим.
Ангил позвал Лизу и Аду, – девушки вышли на дорогу и встали чуть позади него. Лиза уперлась взглядом в мыски своих ботиночек, а Ада вонзила взор прямо во всадника. Тут к ним подскакал мужчина в латном доспехе: на поясе в ножнах висел полутораручный меч, на шлеме развевался ярко-алый плюмаж, а панцирь был украшен гравировкой в виде бутона розы. «Главный», – понял Ангил. Ада посмотрела на жестокие глаза мужчины, а он уставился на нее и буквально раздел взглядом.
– Сколько? – пробасил он в шлем.
– Не продается, – возразил Ангил.
– Не ерепенься, дурень! – Солдат положил руку в латной перчатке на рукоять меча.
– Слушай, мужик, лучше продай, а то хуже будет, – искренне старался спасти ситуацию конный лучник.
– Ни за какие деньги! – отрезал светловолосый.
– Все, мужик, с меня хватит. Я хочу бабу – я ее получу. Обеих получу. – Меч тихо вышел из ножен.
– Что ты делаешь? – вознегодовал второй солдат.
– Никто не узнает. Это простой охотник, что нам за него сделают? Если спросят, скажем, что его, поди, бандиты прикончили.
– А девушки?
– Наиграемся и убьем, не страшно.
Повернувшись к Ангилу, солдат в латах увидел, что тот уже натянул лук и наложил стрелу на тетиву.
– Ты че это удумал? – Он пришпорил лошадь, но в этот же момент стрела пронзила воздух и вонзилась ему прямо в глаз.
Солдат рухнул с лошади на дорогу, подняв облачко пыли. Лучник в панике натянул лук, но свалился со скакуна, схватившись за древко стрелы, торчащее из груди, и сломал себе шею. Другие солдаты увидели двух павших товарищей и ринулись на Ангила и двух девушек. Трое из них не доскакали до цели, умерев от быстродействующего яда, проникшего в них через острия дротиков, которые пустил в воинов из духовой трубки Тайпан. Из леса выбежал Тарпан и врезался в пробегающих лошадей, сбив нескольких с ног, а Ангил пустил светло-зеленую стрелу в приближающихся всадников, и их окутали прочные лозы, не позволяющие сдвинуться с места. Лучник крикнул Аде и Лизе убегать в лес к Медверу, но девочку на бегу схватил один из всадников.
– Сегодня вечером мы с тобой повеселимся, – угрожал он. – А когда все наши с тобой закончат, я перережу тебе глотку и выкину твое бледное тельце в какой-нибудь… – прервался он, услышав рык дикого животного.
Повернувшись к лесу, мужчина увидел Медвера, бегущего на него. Со смехом солдат отпустил девочку и замахнулся своим шестопером, но мальчик прыгнул прямо на него и сбил воина с лошади. Ошметки его плоти летели во все стороны, он кричал и молил о пощаде, взывал к Единому Богу, дабы тот дал ему умереть быстро и без мучений, но Медвежонок продолжал рвать его живьем. Закончив, звереныш накинулся на струсивших воинов, пустивших коней подальше от Служителей. Медвер пронесся мимо Тарпана, вырубившего одного рыцаря, – тот проводил его удивленным взглядом из темноты своей маски. В грудь мальчику врезалась стрела, но не пробила кожу, а только разозлила его еще больше. Медвежонок нагнал всадников и прыгнул на отстающего.
Мужчина взвыл, но вскоре его безголовое тело встретилось с недружелюбной землей. Другой солдат пошатнулся от кинутой в него головы, а в следующее мгновение выл от боли, пока зверь рвал его голыми руками и вгрызался в его плоть сквозь слои одежды. Каждый всадник надеялся ускакать от этого чудовища, но их мечтам не суждено было сбыться. Конный лучник уже не оглядывался на далекие повозки, он гнал лошадь вперед, сопровождая приказы молитвой, слышал сзади тяжелое дыхание и дикое рычание. Небольшие пальцы сомкнулись на его плечах и раздробили кости, острые зубы впились в шею, вырывая куски мяса, горячая кровь хлестала из смертельной раны, но Медвежонок продолжал рвать… Последнее, что видел всадник – свои же внутренности, разбросанные вокруг, и покрытого кровью мальчика, продолжающего терзать его тело.
Медвер очнулся над изувеченным трупом солдата, не до конца осознавая произошедшее. Опустив глаза, мальчик понял, что с ног до головы покрыт еще теплой кровью убитых. По багровой щеке, набирая скорость, бежала хрустальная капелька слезы. Что он натворил? Убил много людей… как животное… Они молили о пощаде, но эти крики не могли пробиться сквозь плотную пелену ярости. Тот рыцарь схватил Аду… Медвежонок не мог позволить солдату сделать ей больно… Убивать – приказ гремевший в голове… Они пытались сбежать, надеялись выжить. Почему не дал им ускакать? Почему убивал? Зачем? Как смог себе это позволить?
Медвер упал на колени и выгнул содрогающуюся спину дугой – его выворачивало наизнанку. Стеклянные глаза мертвеца испуганно вперились в его затуманенные зрачки. Едкая желчь разъедала горло, все тело тряслось, конечности не слушались команд, мозг не желал обдумывать картину, представшую пред ним. Мальчик взвыл от давящего ощущения где-то в груди, ударил кулаками по дороге и повалился на спину. Перед ним стелилось небо: чистое и спокойное… противоположность тому, что происходит под ним. По небу иногда расхаживают отары облаков, ведомые солнцем-пастухом, гонимые морозом-волком, но там никогда не происходит убийство. Если когда-то Смерть дотянется до неба, Жизнь оставит свой пост и вскроет набухшие от старости вены. Там нет зла… а внизу оно побеждает… На земле Смерть постоянно борется с Жизнью – в этом все их существование. Они не соревнуются, нет, но без борьбы они не могут обойтись, в этом их сущность. Горькие слезы утраты смешиваются со сладкими слезами радости в общем сосуде. Эта смесь и есть цикл Жизни и Смерти. А где-то внутри этого цикла есть еще одна вещь, помогающая Жизни не проигрывать эту войну, – любовь. Любовь – это часть Жизни, ее суть, она имеет такую силу, которая сдерживает Смерть от последнего удара.
А он сейчас перевесил чаши весов. Вмешался в битву, в которой не нужен. Медвер вытянул руки и смотрел на них, не чувствуя их принадлежности к его телу. Это не его руки, не его тело, сознание, небо, земля, мир… все это – не его… Может, он умер в той таверне? Это все не может быть правдой!
Тень легла на него неподъемным полотном. Мальчик смог разглядеть громоздкую металлическую маску и закрыл глаза. Шмыгнув носом, он попытался прогнать мужчину, но тот почему-то не уходил.
– Уходи! – надрывно кричал Медвежонок. – Оставь меня!
– Отойди, – тихо сказал громиле Ангил и присел рядом с ребенком. – Мед, как ты?
Мальчик не ответил. Даже не шелохнулся…
– Пусть побудет наедине с собой.
Лучник удалился, уведя с собой Тарпана.
Медвер лежал в пыли, ощущая во рту металлический вкус крови, чувствуя ее въедливый запах, исходящий от трупа рядом, думая о себе самом и о том, что произошло за столь короткое время. Боль соседствовала с мерзкой щекоткой, тошнота одолевала даже с сомкнутыми веками, а мысли неслись горным ручьем, привнося всю грязь реальности в когда-то чистое озеро. За что ему это все? Это какое-то наказание? Почему он должен страдать?