Михаил Вершовский – Молчание Апостола (страница 5)

С того дня и остались все три поляка в Ватикане. Дзивиш стал секретарем главы Католической Церкви. Кшыжовский этой официальной должности не имел, был скорее техническим ассистентом Дзивиша. Сам же Дзивиш очень быстро стал самым влиятельным человеком в клокочущем от интриг папском дворе. Еще с краковских времен он был настолько близким другом его святейшества, что даже кровать Дзивиша стояла в папских покоях, на расстоянии вытянутой руки от ложа понтифика.

Эх, ваше высокопреосвященство, пан Станислав! Будь кардинал Дзивиш сейчас не архиепископом в Кракове по завещанию Папы, а, как и прежде, всего лишь секретарем-принципалом понтифика, все кровавые игры генерала иезуитов были бы пресечены немедленно. Но… ведь сам Дзивиш и «внедрил» Тадеуша в орден.

«Нам – то есть ему и Папе – очень нужны там свои люди», – убеждал он Кшыжовского.

Что ж, убедил.

Вот он, Ватикан, средоточие веры, приковывающий к себе умы и сердца сотен миллионов людей. И вот он, Ватикан, где все следят за всеми, запутавшийся в интригах настолько, что и не понять, какой там век на дворе. Порой кажется, что воскресли кровавые Борджиа или, пожалуй, и не умирали вовсе.

Тадеуш, Тадеуш, снявши голову, по волосам не плачут. А продавши душу?

Он поднялся со стула и, слегка пошатываясь, но вовсе не от выпитого коньяка, пошел вдоль стены в небольшой коридорчик. Слева была створка, ведущая в опочивальню генерала, а напротив нее – такая же резного дуба дверь ванной комнаты. Ее и открыл кардинал.

Отделка комнаты и сама ванна были редкого коринфского мрамора. От умывальника до ванны шла белокаменная скамья, на которую Кшыжовский и сел. Потом он достал из глубокого кармана сутаны небольшой флакон, граммов семидесяти, открыл пробку, понюхал содержимое и ощутил резкий запах карболки: фенол.

Кардинал подержал флакон у лица, уже было поднес его к губам, но резко отшатнулся и проговорил:

– Apage, Satanas![15]

Смертный грех самоубийства – нет, это немыслимо. Он поставил флакон на скамью, стянул с рук черные шелковые перчатки, под которыми тампонами были прикрыты стигматы, не заживающие благодаря едкому фенолу, – кощунственная карикатура на страдания Спасителя.

Кшыжовский плеснул немного фенола на тонкий тампон, прижал его к ране на внутренней стороне ладони и закусил губу от боли. Выждав несколько минут, он сделал то же самое с раной на внешней стороне. Затем, перехватив флакон левой рукой, занялся правой ладонью.

Он плакал. Но вовсе не от боли. Человек веры понимал степень кощунства, которое совершает. Кшыжовский сунул черные перчатки в карман сутаны – «Перчатки после не надевайте» – и тщетно пытался убедить себя в том, что все это для большего добра. Ad majorem Dei gloriam. Для вящей славы Божией.

Глава 4

– Подбрось-ка еще пару поленьев в камин, Джеймс, будь любезен, – заполняя последнюю строчку кроссворда, произнес сэр Артур. – Вечер сегодня донельзя промозглый.

– Лондон, сэр, – заметил на это дворецкий, шевеля поленья в камине.

– Знаю-знаю. – МакГрегор махнул рукой, брезгливо отталкивая от себя толстенную газету. – Заметил. Как и то, что ты предпочел бы настоящую зиму в нашем родовом особняке на Шотландском нагорье.

– Не буду лукавить, сэр, но это действительно так, – с поклоном произнес дворецкий.

– Но вы можете сказать мне, что происходит, мистер Робертсон? – полушутливо спросил Артур.

– Лондонская зима, сэр, – невозмутимо ответил дворецкий.

Артур МакГрегор махнул рукой.

– Сейчас я не о погоде, Джон. Я об этом. – Он ткнул пальцем в аккуратно заполненный кроссворд. – Это делают идиоты? Или для идиотов? Или то и другое? Ну сам подумай, кроссворд в воскресном приложении «Нью-Йорк Таймс», считающийся сложнейшим в мире, был разнесен в пух и прах за… – Он взглянул на часы. – За какие-то шесть минут!

– Нет такого орешка, который вы не смогли бы разгрызть, сэр Артур. – Дворецкий улыбнулся.

– Да вы льстец, мистер Робертсон. – Артур погрозил ему пальцем. – Бьюсь об заклад, что вы сами разнесли бы этот кроссворд вдребезги минут, скажем, за пятнадцать.

– Позволю себе выразить сомнение в этом, – продолжая улыбаться, покачал головой дворецкий. – Правда, в нашем семействе я был из самых грамотных, однако далее чтения «Библии в изложении для детей» не продвинулся. Не считая, конечно, правил поведения в инвернесской каталажке, откуда вы, ваша милость, меня вытащили до того, как я выучил их наизусть.

МакГрегор отмахнулся от последнего замечания, давая понять, что дело выеденного яйца не стоит.

– Три буквы по горизонтали, – внезапно произнес Робертсон, указывая пальцем на газету, лежавшую на столе.

– И что?

– Вы изволили пропустить их, сэр.

Артур снова подвинул газету к себе, пробежал кроссворд глазами.

– Однако ты чрезвычайно наблюдателен, друг мой, – сказал он. – С другой стороны, это как раз то, о чем я говорил! Некогда развлечение для настоящих эрудитов, этот кроссворд теперь напичкан банальностями для кухарок! Ну вот, сейчас и проверим. Три буквы, это ты уже знаешь, а сложность вопроса требует знаний как минимум нобелевского лауреата. Итак, Джеймс: мифический создатель флейты, состоящей из нескольких трубок.

– Пан, сэр. Если эта штука называется флейтой Пана, то уж, наверное, по имени ее создателя.

МакГрегор отшвырнул газету в угол комнаты.

– Что я и говорил. Докатились! Джеймс, прошу прощения за «кухарок». Но откуда ты знаешь ответ?

– У меня есть компакт-диск с записью Джорджа Замфира. Мелодия «Одинокий пастух». Под нее мне прекрасно отдыхается и думается. На конверте так и написано: «Джордж Замфир. Флейта Пана». И фото. Его и флейты. Но не думаю, что за всю эту информацию мне отсыплют Нобелевскую премию. А в деньгах это много, сэр?

– Было миллиона полтора зеленых, Джеймс. Сейчас немножко меньше. Рецессия, сам понимаешь. И, кстати, разреши уязвленному эрудиту тебя слегка поправить. Не Джордж Замфир, а Георге. Георге Замфир. Прекрасный музыкант, дай ему бог здоровья. Но – Георге. И мелодия действительно прекрасная. Твой тезка, Джеймс Ласт. Немец, а ведь как написал!

– Прошу простить меня, сэр, – кашлянув, произнес дворецкий, – но ведь и Бах, и Шуберт тоже были немцами.

– Чтоб тебя старый черт забодал! – воскликнул сэр Артур. – Ты где всего этого набрался? В инвернесской каталажке?

– Вы будете удивлены, сэр, но именно там. Начальник этого заведения считал, что классика способствует выправлению наших исковерканных душ, сэр, потому, хочешь или не хочешь, а весь день по радио звучала классическая музыка. Именно так, сэр.

– Надеюсь, твоя выправленная душа не скорчится от ужаса, если я попрошу тебя плеснуть мне на пару пальцев доброго шотландского виски?

– Уже несу, сэр. – Дворецкий действительно управился с заказом в считаные секунды и появился у кресла хозяина с подносом в руке, на котором стояли тамблер с янтарным напитком и вазочка с подсоленным арахисом.

– И коль скоро ты у нас эрудит, да еще и шотландец, то, наверное, расскажешь мне, почему наш виски и спирт по-латыни называются одинаково?

– Латинцы тоже называли его «виски»?! – пораженно спросил Робертсон.

– Не латинцы, мистер эрудит, а римляне. Во всяком случае на латыни его стали называть водой жизни, то есть aqua vita, еще со времен святого Колумбана, обратившего рыжих дикарей в не менее рыжих христиан.

– А при чем же здесь виски? – удивился дворецкий.

– Эрудит вы, как оказалось, неважный, а шотландец вообще никакой. Современное слово «виски» произошло от нашего исконно гэльского «уисге беатха», то есть «вода жизни». Видимо, понятие это имеет глубинный смысл, потому что в целом ряде языков крепкие дистиллированные напитки именуются именно так. Возьми на заметку. В пабе поразишь старых друзей. Во Франции это eau de vie, в Италии – acquavite, в Скандинавии – akvavit, ну и так далее, вдоль по глобусу.

– Осмелюсь заметить, ваша милость, что спорить с вами по поводу «воды жизни» мне, конечно, не по зубам, но вот насчет дикарей или христиан… В этой комнате, как мы знаем, целых два шотландца, но нет ни одного рыжего. – Дворецкий расплылся в улыбке, отчего его пышные бакенбарды встали едва ли не под прямым углом к лицу.

Сэр Артур хохотнул и воззрился на своего верного слугу. Да, рыжих волос на его голове было не сыскать. Да и черных уже стало меньше, чем седых, которых изрядно прибавилось в инвернесской тюрьме.

Внешность дворецкого вообще была обманчивой, и не только в части вызывающе нешотландского цвета волос. Высокий – одного роста с хозяином, что значило шесть футов с небольшим, – и сухопарый, он был силен как бык. Вся горная Шотландия знала его как одного из самых успешных бойцов в подпольных боях без правил. Вершиной его успеха было убийство – совершенно непреднамеренное – противника на ринге, что помогло ему приземлиться за решеткой, а сэру Артуру – расстаться с изрядной суммой денег, чтобы вытащить верного слугу на свободу.

Впрочем Артур, девятый баронет МакГрегор, не слишком обеднел. Две-три сотни миллионов фунтов стерлингов в акциях, наличности и недвижимости – это все-таки еще не порог нищеты.

Выдавали Джеймса Робертсона его длинные руки и огромные пудовые кулаки. Потому-то даже в самых буйных пабах, где его репутация была никому не известна, к нему относились с предупредительной осторожностью. Артур всегда удивлялся, с какой ловкостью и даже изяществом управлялся Джеймс с сервировкой крошечных предметов для кофе и десерта. Ведь в его раскрытой ладони могла бы поместиться сковорода средних размеров.