Михаил Васьков – Мазиловские были (страница 3)

Я долго сидел у ее кровати, а Светка, «замурлыкав», обняла мою руку и заснула на ней, совсем как в крымской поездке. Осторожно высвободившись, повинуясь какому-то исходившему изнутри меня инстинкту я, прежде чем уйти, нежно поцеловал Светку в щеку и погладил ее по голове… Считайте, этот был мой первый «сексуальный» опыт.

Однако как-то постепенно наше общение сошло на нет. То ли мы были еще слишком юны, чтобы всерьез начинать какой-то ранний роман в стиле Ромео и Джульетты, то ли были очень заняты в своих школах и послешкольных делах. Кто знает? Я ведь, как уже сказал, занимался английским по программе спецшколы, а еще стал ездить в дом пионеров на драмкружок и в школу юнкоров, да и занятия в секциях лыж и ручного мяча продолжал. А в девятом, вместо них, стал ходить на модное тогда каратэ в полулегальной секции в спортзале Дорхимзавода. Света же после школы занималась музыкой, осваивая у частницы-пианистки фортепьяно, и дважды в неделю ходила в ЖЭК – на самый «девчачий» кружок кройки и шитья.

Мы, правда, изредка позванивали друг другу по домашнему телефону, но разговоры были краткими – как, мол, дела, что нового в школе, да и, собственно, всё. Потом и звонки тоже как-то сами собой прекратились… В старших классах, когда случайно виделись на улице, мы, конечно, радовались встречи и останавливались перемолвиться накоротке, обменяться нехитрыми новостями, могли и обсудить новые фильмы или выпуски телевизионного «Кабачка 13 стульев», но дальше этого «отношения» не шли.

Когда же у мазиловских пацанов и девчат вовсю «заиграл гормон», и мы в теплое время года стали ночь напролет пропадать в мальчишеско-девичьих компаниях в Овраге, на Пруду или на Москва-реке в Филевском парке, сидя у костра, играя на гитарах или распивая «бутылочку сухонького» «на бревне», Светы среди нас ни разу не наблюдалось. Как, впрочем, и других девчонок из «английской» спецшколы. Да и парни-спецшкольники, даже из числа соседей, тоже нечасто удостаивали наши компании посещением. А и вправду, чего элитариям с пролетариями вошкаться? Не царское это дело!

Так что школьные романы я закрутил вовсе не со Светой. Моими первыми девушками стали соседка по «хрущобам» Лена, затем ее тезка-одноклассница, потом «незнакомка из окна» – Наташа, жившая в доме напротив бабушки и дедушки, а после мазиловских барышень – стройная зеленоглазая чаровница Катя, с подготовительных ин’язовских курсов на «Спортивной», приоткрывшая тайные стороны «взрослой» жизни. Катя долгое время жила в Кабуле, где по какой-то линии работали ее родители, и я завороженно слушал ее рассказы об Афганистане периода Закир-шаха и Дауда, испытывая при этом полный восторг от колорита восточной жизни и в то же время какую-то неясную, щемящую сердце тоску…

…Перед поступлением в институт у меня были некоторые колебания между двумя вузами – ин’язом и МГУ в виде его истфака и журфака. История была моим любимым предметом в школе, я регулярно завоевывал первые места на районных и городских исторических олимпиадах, и наш учитель-историк Михаил Григорьевич Гринвальд, между прочим, прошедший войну юнгой Северного Флота, просто видел меня будущим доктором наук и академиком. Я же видел себя, скорее, журналистом-международником, ведущим «Международной панорамы» – была в наше время такая популярная телепередача. (Кто постарше, наверняка, помнит «перлы» ее спецкорров типа: «Нелегкая судьба корреспондента занесла меня в Нью-Йорк, где Гудзон несет свои мутные воды», «На берегах Потомака раздался ястребиный клекот. Его издал министр обороны США Каспар Уайнбергер», «На Елисейских полях вновь расцвели фиалки, но что-то не радостны лица трудовых парижан», «В Бонне опять запахло реваншизмом. В столицу ФРГ на свой очередной шабаш съехались судетские немцы»).

Но жажда странствий всё же пересилила жажду пера. И в самый последний момент я передумал подавать документы в МГУ. Отнес их в Московский государственный институт иностранных языков имени Мориса Тореза, тем более что весь десятый класс посещал институтские языковые курсы. Кто-то из родни и знакомых советовал, правда, попробовать МГИМО. Но я, хоть и был молод, всё же адекватно оценивал и тогдашнюю систему блата (никого в высших эшелонах власти, могущих составить протекцию, у нас не было), и мешанину в «нац» и «соц» происхождении, поэтому рисковать не стал.

В «Мориску» же (так тогда называли «второй идеологический вуз страны») поступил с первого захода. По английскому и сочинению получил «четверки», а русский-литературу и историю сдал на «отлично». Помню, во время заключительного экзамена, по истории, в аудитории вдруг возник сам Юрий Иванович Горшенин – декан переводческого факультета, а «по совместительству» полковник КГБ, и что-то пошептал экзаменаторам… Как потом выяснилось, мой немногословный батя решил подстраховать сына звонком и через свои связи как-то вышел на Горшенина. Впрочем, учитывая мои безупречные знания школьной программы это было лишне. К тому же набранных балов, включая средний бал аттестата в «4,5», для поступления и так хватило с запасом.

А вот отличница Светка, как это ни странно, очков не добрала, неожиданно схватив «тройбаны» за сочинение и English, хотя объективно знала английский гораздо лучше меня. Не найдя своей фамилии в списке поступивших, она не могла сдержать слез обиды. Я тоже в тот момент крутился возле этих «дацзыбао», вывешенных у входа в корпус «Б» – новое здание института, и Светка, подбежав ко мне, не стесняясь народа, навзрыд разрыдалась у меня на груди…

Вбив себе в голову, что это было ошибкой поступать на «мальчишеский» переводческий факультет, на следующий год она решила сдавать на педфак. А пока пошла работать пионервожатой, чтобы знание языка подкрепить наличием трудового стажа. (В те годы это давало преимущество при прочих равных условиях с конкурентами-абитуриентами).

Рассказчик же в первый год обучения в «кулледже» (все студенты наш вуз называли почему-то именно так, на английский манер, с ударением на первой слоге) трудностей не испытывал – хитрые языковые предметы, малоинтересное копание в «дерьме языка», и «спецура» еще не начались. Упор первокурсникам в ту пору делали на общеобразовательных предметах, в которых я чувствовал себя, как рыба в воде, поэтому с удовольствием предался «околостуденческой» жизни…

Прогуливал лекции по какой-нибудь «истории партии» или «марксистско-ленинской философии», предпочитая им кино и музеи, ходил на экскурсии, бродил по переулкам Центра, пил пиво в «корпусе «Г», как у нас называли пивную неподалеку от института. (Неофициальное название питейного заведения расшифровывалось просто: в институте было три корпуса – старый «А», расположенный в бывшем доме московского генерал-губернатора, новый «Б», построенный в семидесятых, и через переулок – «В», дореволюционной постройки, где до Октября, по преданию, располагались «номера». Соответственно, пивной зал, нарекли корпусом «Г»).

И не без смысла! Ведь студенты среди его посетителей составляли едва ли ни большинство. Помимо ин’язовцев, тут частыми гостями были универские гуманитарии – журфаковцы и ИСААшники, приезжавшие сюда с Манежа, и мгимошники, чье главное здание в те годы также располагалось неподалеку. Хотя будущих дипломатов наблюдалось на порядок меньше.

О, неповторимые московские пивные семидесятых, начала восьмидесятых годов! Я имею в виду не респектабельные «Жигули», «Саяны», «Золотой фазан» или какой-нибудь «Коралл» с «Сайгоном», «Яму» с «Ракушкой» или «Клешню» с «Шайбой», а обыкновенные простонародные «стояки», где пиво продавали из «автопоилки» за двугривенный или (чего лучше и колоритнее!) где хмельной напиток прямо из бочкового крана наливала какая-нибудь полногрудая Маша или золотозубая тетя Клава. Это были не только места для утоления питейной жажды мужиков самых разных возрастов и страт советского общества, но и для утоления жажды общения.

По сути, это были самые настоящие мужские клубы. Нет, не в опоганенном «общечеловеками» педерастическом смысле слова «клуб», а в том смысле, который в него вкладывали в позапрошлом веке. Да, да! Это были советские «Английские клубы» и «Салоны мадам Шерер», если хотите. Где отцы и сыны семейств могли отдохнуть от повседневных дел и забот, расслабиться с душевными, понимающими и «без заморочек» подругами, насладиться зачастую весьма изысканным обществом, умной философской беседой, обсудить актуальные новости от политики до футбола-хоккея, поиграть в картишки, шашки-шахматы или домино прямо за столиками и стойками или в какие-нибудь самими придуманные забавные игры.

В корпусе «Г», к примеру, любимой игрой мужиков была «кружка». Смысл ее был довольно прост: в пустую пивную посуду водящий клал рубль, то бишь «заряжал кружку» и объявлял время, за которое желающие могли его выиграть. Допустим, пять минут. Выиграть можно было, кидая в кружку пятаки с оговоренного расстояния, к примеру, с десяти плит, которыми был вымощен пол пивной. Кидали по очереди. Попал в кружку – молодец, забирай рубль, и всё, что накидали промахнувшиеся. В противном случае побеждал водящий, который забирал свой рваный обратно вместе с пятачочным «наваром», который тут же и реализовывался по понятному назначению. Мн-да…