Михаил Васьков – Мазиловские были (страница 2)
Я еще несколько раз подгадывал возвращение девочки из школы домой и, не встречая с ее стороны возражений, гордо нес ей ранец, словно пес палку хозяина или оруженосец щит сюзерена. Потом, помню, виделись с ней на катке, в который с наступлением холодов превращался Мазиловский пруд. Мельком встречались на горке, там же, на «Пионерской» (где сейчас «Ашан») или на крутых откосах Белорусской железной дороги у «Железнодорожного» магазина, где мазиловская детвора лихо съезжала вниз по снегу на санках или по льду на картонках…
Кстати, наши «набеги» на «англичан» с того года как-то сами собой прекратились. То ли в начале семидесятых окончательно сошла на нет субкультура послевоенной молодежной шпаны. То ли мы стали взрослее и банально поумнели. А может быть, потому что нашли достойную сублимацию молодецким потасовкам и более подходящий выход юной энергии в спорте.
Как бы то ни было, мы стали играть школа на школу зимой в хоккей, а осенью и весной – в футбол. В официальных соревнованиях на первенство района принципиальное соперничество между детьми пролетариев и элитариев продолжалось и в других видах спорта: в лыжных гонках и в гандболе, в волейболе и в баскетболе, в подзабытом ныне пионерболе и в, может быть, для кого-то экзотическом, только не для Филей и окрестностей, регби.
Среди зрителей, наблюдавших за нашими поединками, мелькала и Светка. Видно было, что она одинаково переживала и за своих однокашников, и за своих земляков-мазиловцев…
…Года через два-три после нашего знакомства со Светой, когда я перешел в седьмой класс, мы с мамой (папа, как всегда, был занят в своей лаборатории) летом решили махнуть «дикарями» на Югб.
После черноморского побережья Кавказа, куда мы ездили раньше, и где мне активно не нравилось из-за галечных пляжей, крутых скалистых спусков к морю да частых штормов, песочек и теплое мелководье крымской Евпатории показались райским уголком. На первой линии мы сняли какую-то сараюшку у тучной украиноязычной тетки. Договорились с ней и по завтраку. Ужинать же решили фруктами и овощами с базара, а обедать хозяйка порекомендовала в летней столовой минутах в десяти-пятнадцати ходьбы, где, по ее словам, кормили «дюже смачно и недорого».
Каково было мое удивление, когда в первое же посещение этого стекло-металлического чуда курортного общепита в поисках свободного подноса я нос к носу столкнулся со… Светкой! Оказалось, за день до нас она с «предками» тоже прикатила в Евпаторию на август, и тоже «диким» образом. Они даже сняли комнату в доме рядом с «нашим». (Город был популярным местом отдыха среди ЗиХовцев, завод имел тут свой санаторий, в котором свободные места, увы, были не всегда).
Света познакомила меня с родителями, а я всех их с моей мамой. И мы и стали «дикарствовать» вместе. Что ж тут удивительного? Две семьи москвичей, к тому же из одного района, которые волею судьбы оказались в одно и то же время, в одном и том же месте, быстро нашли общий язык и общих знакомых. Дядя Сережа, Светин папа, оказалось даже знал одну из моих тетушек, работавшую тогда в хруничевском КБ…
С утра мы купались и валялись на пляже, потом вместе обедали, после еды отдыхали по «домам», а ближе к вечеру снова встречались и шли на променад, на морскую набережную. Взрослые вели свои взрослые разговоры, а дети – свои, детские. Впрочем, иногда они пересекались. Помню, как удивился дядя Сережа, и как уважительно смотрела на меня Света, когда я с полным знанием темы «вставил свои пять копеек» в обсуждение взрослыми проблемы совместимости стыковочных узлов «Союза» и «Аполлона» (тогда вовсю уже говорили о скором советско-американском полете в рамках других проектов «разрядки напряженности»).
Кстати, именно в ту поездку как-то неожиданно и буднично решился вопрос с моим переводческим будущим. В одну из прогулок по набережной мы набрели на филателистическую тусовку, и я, собирая «космос», «раскрутил» маму купить мне для коллекции красочный и дорогущий блок одного из эмиратов – Рас-аль-Хаймы.
На арабских марках были изображены наши погибшие космонавты Добровольский, Волков и Пацаев и несколько фото из их экспедиции на «Салюте». В этой связи мы обсудили с дядей Сережей еще не утихшую трагедию. (Она была особо острой для жителей Филей и Мазилова, ведь каждый второй тут работал на «Хруничева» – бывшем авиазаводе имени Горбунова, где тогда и делали наши космические корабли и орбитальные станции, в том числе и злосчастный спускаемый аппарат «Союза-11»).
– Эх, вот бы прочитать, что тут написано! – вздохнул я, разглядывая узоры арабской вязи на эмиратском блоке.
– Давай попробуем! – почесал затылок Светин папа, который в общих чертах перевел текст.
– Я тоже так хочу! – восторженно воскликнул я. – А откуда вы знаете арабский, дядя Сережа?
– Да я до «Хруничева» пару лет работал инженером в Египте. Но «знаю» – это громко сказано. Так, чуть-чуть умею читать. Кстати, тут на блоке еще и по-английски написано. Английский – международный язык, и прежде чем учить какой-нибудь восточный, не худо бы отштудировать для начала его. У тебя как с английским-то?
Я неопределенно пожал плечами.
– Ясно. Валентина! – позвал он мою маму. – Запишите телефон. Очень толковая учительница, зовут Мария Васильевна. Она раньше работала в Светиной школе, а в прошлом году на пенсию вышла и сейчас учеников ищет. Мария Васильевна Мишу с языком подтянет, да и Света поможет!
Вот так, просто и незатейливо, в тот вечер мне «сосватали» репетиторшу, что в конечном итоге и определило потом мой выбор вуза и послевузовскую судьбу…
…А та поездка в Крым закончилась самым замечательным образом. Вместе с какой-то «левой» туристической группой на микроавтобусе мы за два дня проехались по всему Южному берегу, посетив и Севастополь с Бахчисараем, и Ялту с Гурзуфом, и Алупку с Алуштой. Впечатлений было через край! Столько всяких достопримечательностей на сравнительно небольшой территории! И Сапун-гора, и диорама севастопольской обороны, и ханский фонтан слез, воспетый великим Пушкиным, и Ласточкино гнездо, и Никитский ботанический сад, и домик Чехова, и главный пионерский лагерь Советского Союза «Артек»…
Когда ночью автобус, сделав круг, через Симферополь возвращался в Евпаторию, сидевшая рядом Светка доверчиво положила голову мне на плечо и мирно заснула. Никогда не забуду впервые охватившее меня тогда новое, доселе неведомое, чувство. Его трудно описать словами. Наверное, впервые я испытал нежность и теплоту к кому-то, кроме родственников…
По возвращении в Москву я, действительно, с легкой руки Светиного папы начал занятия по английскому языку. И, надо сказать, весьма быстро в нем преуспел. Может быть, от того, что не боялся иностранного? Ведь с детства слышал вокруг себя не только русскую речь: среди одной родни говорили по-украински и по-польски, среди другой – по-карельски и по-вепсски. Да еще две тетушки после войны жили в Прибалтике, и мы их частенько навещали. Соответственно, во всякий приезд тоже погружался в иноязычную среду. В общем, как шутил один мой товарищ-полиглот, трудно учатся только первые три языка…
Но, скорее всего, мои успехи в английском были от того, что Мария Васильевна совершенно по-иному, чем в нашей обыкновенной, «пролетарской», школе строила занятия. Там у нас «англичанки» менялись с калейдоскопической быстротой, и никакой системы в обучении не было, а ее уроки мне откровенно нравились. Тексты, пересказ, аудирование, топики на различные темы, заучивания наизусть, ситуационные диалоги.
Кроме всего прочего, Мария Васильевна рассказывала по-английски про всякие разные заграничные места, где она в качестве жены дипломата жила после войны. Было очень интересно и познавательно слушать! Но особо забавно было осваивать английский по старым, еще «сталинским», учебникам, которые, по словам пожилой учительницы, и были «самыми лучшими в плане грамматики». Что ж, весьма возможно. Ибо ее я, если так можно сказать, выучил как раз по этим книгам.
Во всяком случае, эти знания здорово пригодились при поступлении в ин’яз, ведь на вступительных экзаменах чаще всего абитуриенты как раз и резались именно на грамматике. Да и потом, уже обучаясь в институте, предметы «грамматика» и «сопоставительная грамматика», которые по причине сложности и непонятности очень не любили студенты-филологи, я с трудом, но вытягивал.
Со Светой я, действительно, тоже несколько раз позанимался английским. Но то ли ей и мне было лень, то ли мы как-то постеснялись продолжить эти экзерсисы, только после двух-трех уроков всё плавно и закончилось. Света, удовлетворенно покивав, вынесла вердикт: «Потянешь English! Молодец, ты быстро врубаешься».
В том же учебном году мы сходили вместе в кино – в наши районные кинотеатры «Украина» и «Брест», на премьеры каких-то советских фильмов, и в «центровой» «Октябрь» на голливудский вестерн «Золото Маккенны», который в советском прокате просмотров набрал даже больше, чем за год до этого совершенно культовый молодежный кинохит «Генералы песчаных карьеров». А зимой, когда Света заболела, я зашел ее навестить, захватив, по настоянию моей мамы, в качестве гостинцев «витамины» – марокканские апельсины и банку брусничного варенья – из посылки от петрозаводской родни. Помню, девочка очень обрадовалась моему приходу, а особо – гостинцам, вернее даже не им, а проявленной заботе.