Михаил Ульянов – На испытаниях самолётов Туполева (страница 11)
Вернемся в кабинет главного контролера. Вокруг руководящего стола всегда было много людей. Контролёры закрывали работы, конструкторы дорабатывали документацию, составлялись различные акты и протоколы. Над схваткой — Вячеслав Михайлович с финальной печатью. В обеденное время технические баталии переходили в шахматные. Поиграть в шахматы в основном приходили конструкторы. Главное правило: «Взялся — ходи, поставил — не рыдай!» К экипажникам Вячеслав Михайлович был весьма придирчив. Пожилой механик А.Д. Савинский не любил ходить к Щагину и посылал меня, тем более что мы жили в одном подъезде. Поначалу тот меня регулировал по полному циклу, но постепенно моё появление перестало вызывать раздражение у главного контролёра, и я был допущен в шахматный клуб, пока еще наблюдателем.
Когда я пришел в ОТК подписать карту готовности после установки клапана сброса, Щагин просматривал документацию. Между ним и контролером состоялся такой диалог:
Почему не закрыт входной контроль?
Нет паспорта.
Где взяли КС?
Привёз Алимов.
— Так пригласите Алимова!
Александр Петрович Алимов — представитель моторного отдела КБ, создатель и повелитель топливных систем, от заливной горловины до форсунки. Александр Петрович был человеком добродушным, богатырского телосложения, и замечательным конструктором. В «шарашке» отработал полный цикл и ещё немного.
Спустя некоторое время появился Алимов со словами: «Здравствуй, Слава, ты заскучал без меня?» Он протянул руку Щагину, и они поздоровались.
«Саша, где ты взял это дерьмо, и где паспорт?» — спросил Щагин. На что Алимов ответил: «Слава, это лучший клапан в мире, мы сами его сделали, паспорт сейчас выпишу». Александр Петрович сел за стол и написал служебную записку, с заключением: «Разрешаю установить на изд. “105”, допустить к полётам». Подписал бумагу и положил её перед Щагиным. Тот был обескуражен: «Саша, что ты делаешь, это же подсудное дело!» «Нечего, Слава, бояться, всё в порядке, — сказал Алимов, — ты сам знаешь, я своё отсидел с избытком». Главный контролёр был удовлетворён, толстая папка с надписью «ИЗДЕЛИЕ 105» была закрыта, все листы загрифованы, карта готовности самолёта к очередному полёту подписана, толкушка ОТК на месте, можно было приглашать экипаж. В самом низу третьей страницы была моя подпись: «Первая СУ к полёту подготовлена…. авиатехник М. Ульянов». Работа на новом опытном самолёте занимала массу времени. Днём — работа, аэродром с его шумом, холодом и вечной беготнёй. Вечером — поездки в Люберцы на занятия в институте. Подарком судьбы были случаи, если, с устатку, пригреешься в электричке и уснёшь.
Проснёшься где-нибудь в Перово, повернёшь домой, и счастлив, вроде бы на занятия съездил, не прогулял, совесть чиста, и поспал — судьба!
Подруга моя, Элла Марушкина — работала лаборанткой в ЦАГИ, вечером училась в авиационном техникуме. За три года знакомства, неожиданно для нас, стали мы необходимы друг для друга. Всё у нас стало общее, неделимое на твоё и моё. К примеру, вся моя институтская графика, включая диплом, выполнена её руками, она же распоряжалась прибылью от моего инженерного диплома. Личной жизни — никакой. Не откладывая работу на завтра, а любовь на старость, в целях экономии времени, чувств и гормонов, мы с моей замечательной девушкой решили пожениться. Свадьба была назначена на I вечер 31 декабря 1958 года. В начале декабря Элла обнаружила, что у неё кончается срок действия паспорта[16] и всё может сорваться. Недолго думая, буквально на следующий день, в обеденный перерыв мы встретились у ЗАГСа и расписались. Не было ни белого платья, ни лимузина, ни моря цветов, не было брызг шампанского. Всего этого свадебного антуража в наше время просто не было. Оказалось, не влияет этот антураж на счастье семейной жизни.
После какой росписи мы стали мужем и женой, сказать сложно, расписывались в каких-то журналах много раз. Когда пришла пора заплатить 15 рублей за регистрацию, и я полез в карман, регистраторша прошипела молодой жене: «Плати сама, тогда он никуда не денется». А что, может в этом что-то есть? Если считается, что, вступив в брак, каждый супруг приобретает свою половину, то я приобрёл минимум три четверти.
Всю жизнь жена была хранителем семейной казны и очага, а главное — указующей и направляющей силой. Господа, вы представить себе не можете, как это замечательно. Представьте себе, в автомагазине жена покупает вам автомобиль, клёво! Вам жена покупала автомобиль? Мне покупала четыре раза!
После регистрации поехали на работу, и по домам. В воскресенье отправились в филиал Большого театра, в этом зале сейчас Театр оперетты; слушали «Риголетто». На обратной дороге я уговорил её пойти ко мне жить. Жена зашла домой, сказала, что пошла ко мне, и, как оказалось, навсегда.
Свадебный бал состоялся в нашей квартире в назначенное время, по тем временам свадьба прошла достойно.
Семейная жизнь — лучшее изобретение человечества со времён Адама и Евы. Однако недостаточно доработать Адамово ребро, вдохнуть в него жизнь и наслаждаться. Семью надо создавать непосильным трудом всех участников процесса. Наше семейство не было
исключением, но мы были молоды, преданы друг другу и упорны, как аэродромный тягач. На следующий после свадьбы день мы получили автономию и пошли в магазин делать первые семейные покупки. Наметились проблемы с жильём: вернулся из армии брат, после массового сокращения армии, тоже с семьёй, с женой и двумя детьми.
Для поддержания огонька счастья в семейном очаге необходимо добывать энергетические ресурсы. В 8 часов утра я должен расчехлять свой двигатель, она должна занять своё рабочее место в статическом зале на испытаниях Ту-16. В 7 часов вечера я должен сидеть на лекциях в Люберцах, она должна быть на лекциях в Жуковском Авиационном техникуме. Домой приходили в 9-10 часов вечера. Всякие домашние дела часто уходили за полночь. Родители быстро пришли на помощь, взяли на себя заботы по кормёжке. Супруга с радостью приняла эту помощь и стала класть деньги в общий котёл. Так уж распорядилась судьба, всю жизнь прожили с родителями под одной крышей, всё время существовал общий кошелёк, за всю жизнь в доме не было разговора о деньгах, и вообще моих родителей супруга почитала так же, как и своих.
Семейный очаг — дело хорошее, но, как говорят поэты, солдата труба зовёт, а моториста авиационного — зовёт труба форсажная. Зимой наш самолёт летал нечасто, однако работ меньше не становилось. Из каждого полёта кормилец наш привозил такие кучи проблем, что, как теперь говорят, мама не горюй. Двигатели на «105» стоят высоко, от частых гонок они бывали практически всегда тёплые, помогая технарю в холодное время года быть на «высоте положения», в тепле и уюте[17]. Из такого положения поглазеть по сторонам — любо-дорого.
На испытательном аэродроме, к сожалению, мне не раз доводилось быть свидетелем трагедий. Вот мимо меня в сторону ангаров ЛИИ[18] прорулил МиГ, ему навстречу Ту-16. Лётчик МиГа решил пропустить встречный самолёт и срулил на боковую дорожку. Пропустив встречного, МиГ стал выруливать на РД[19] и застрял в снегу. Желая выбраться из снежного плена, лётчик сунул газ, машина выпрыгнула из сугроба и влетела под стоящий рядом Ил- 28. Кабина МиГа оказалась под крылом Ила, фонарь заклинило, вспыхнул пожар. Съехались пожарники, но что можно сделать с морем огня струйками воды! Фамилия погибшего лётчика — Степанчёнок, заключение аварийной комиссии стандартное — «человеческий фактор». Безотказный приём: списать всё на покойничка, и концы в воду. Не надо искать, кто свёл два самолёта нос к носу на одной рулёжке, кто разрешил полёты на нерасчищенном аэродроме, кто установил рядом с рулёжкой самолёт, по ноздри заправленный топливом…
Еще одна врезавшаяся в память картина: зимний день, холодно, морозная дымка от парящей Москвы-реки гигантскими лохмотьями волшебного покрывала укутывает пятикилометровую взлётную полосу испытательного аэродрома. Аэродромную тишину заполняет шум от взлетающего самолёта «ЗМ». Самолёт плавно набирает скорость, и вдруг, в момент отрыва, он, словно взбесившаяся лошадь, становится на дыбы, задирает нос, через левое крыло опрокидывается на спину… Неизбежный взрыв и пожар. В те времена не положено было знать мне, что произошло, но во всех курилках активно обсуждались причины катастрофы.
Опять человеческий фактор, пытались взлететь с застопоренными рулями.
Весной 1959 года пришла пора готовить экипажи на следующие самолёты. Опытный экземпляр «105А» уже перевезли на Базу. В Казани готовилась серия самолётов Ту-22. На нашем самолёте решили выпустить новые экипажи. В авиационной фразеологии дать допуск к полётам на новом типе самолёта называется «выпустить». Первыми вылетели два лётчика Казанского авиационного завода имени Горбунова. Следующим — Николай Николаевич Харитонов, полковник, Герой Советского Союза. Четвёртым летел Михаил Васильевич Козлов. Подошла очередь лететь и Александру Даниловичу Калине. Всё шло по накатанной дорожке. Самолёт взлетел, и мы с Кузьменко поехали подбирать тормозной парашют. В нарушение сценария самолёт прошёл над КДП[20] и стал заходить на посадку. На пробеге стала складываться передняя нога, машина опёрлась носовой частью о бетон — в районе штурманского люка появился огонь с дымом — и быстро остановилась. Мы подскочили к самолёту первыми. Признаков пожара не было. Калина покинул самолёт через аварийную форточку вместе с парашютом. Аварийный люк от земли на высоте более двух метров, и спуститься на руках по гладкой обшивке непросто.