Михаил Титов – Роковой маршрут (страница 3)

Она выключила свет. В полной темноте, под мерный, гипнотизирующий гул стали по стали, несущий их вглубь ночи и вглубь страны, Ксения Романова лежала с открытыми глазами. И слушала. Слушала тишину между ударами колес. В ней тоже можно было услышать многое. Например, чьи-то неслышные шаги за дверью. Или сдерживаемое дыхание.

Утро без ответа

Третий день пути начался с обмана. Солнце, бледное и жидкое, пробивалось сквозь слоистые облака над Красноярским краем, окрашивая проплывавшие за окном бесконечные сосновые массивы в цвет ржавого железа. Внутри «Императора» царила иллюзия полного порядка. Климатические системы поддерживали температуру ровно в двадцать два градуса. Из ресторана доносился мягкий звон посуды и низкий гул приглушенных разговоров – шла подача завтрака «шведский стол». Воздух пахл свежесваренным кофе, теплой выпечкой и свежевыжатым апельсиновым соком. Казалось, вчерашние натянутые улыбки и колючие фразы растворились в безупречном утреннем ритуале.

Павел приступил к своим обязанностям в 6:30, как всегда. Его движения были отточены, бесшумны, лишены даже намека на спешку. Он проверил запас полотенец в служебном отсеке, сверил список пожеланий на завтрак – господин Громов предпочитал омлет с трюфелями, сенатор Станкевич – овсяную кашу на воде и зеленый чай, госпожа Веснина – только грейпфрут и сельдереевый сок. В купе номер один и номер три уже отозвались на его тихий стук: из первого донеслось бормотание Громова, из третьего – нежное «спасибо, Павел, я выйду позже» от Алины. Купе номер два молчало.

В 7:15 он повторил попытку. Легкий, но отчетливый стук костяшками пальцев в латунную табличку с цифрой «2». Пауза. Ни звука. Ни шороха, ни шагов, ни привычного сонного «минутку». Павел нахмурился. Госпожа Романова вчера вечером не заказывала утренний кофе в купе, но обычно к этому времени уже просыпалась – он слышал, как в предыдущие дни в семь утра включался душ. Тишина за дверью была густой, непроницаемой. Он прислушался, наклонив голову. Только вездесущий, низкочастотный гул ходовой части, далекий, как шум кровотока в собственных ушах.

В 7:30, после того как он разнес заказы и убедился, что другие пассажиры не нуждаются ни в чем, Павел вернулся к двери номер два. Его лицо, обычно являвшее собой образец нейтрального сервиса, было слегка напряжено. Нарушение распорядка, даже добровольное, было пятном на безупречной ткани его службы. Он постучал снова, чуть громче.

– Госпожа Романова? Простите за беспокойство. Завтрак в ресторане скоро завершится.

Никакого ответа.

Он потянул на себя ручку. Дверь была заперта изнутри, как и положено. Стандартная процедура в таком случае – отойти, сделать пометку. Но что-то мешало ему это сделать. Не предчувствие – у Павла не было предчувствий, только факты. А факт был в том, что госпожа Романова не была той, кто пропускает завтрак или спит до полудня. Она была дисциплинированной, собранной. Ее молчание было аномалией. А аномалии в его мире подлежали проверке.

Он достал из кармана связку ключей – не основную, а резервную, которая открывала все купе в экстренных случаях. Металл был холодным и тяжелым в его руке. Он вставил ключ в замок. Звук поворота – глухой, маслянистый щелчок – прозвучал невероятно громко в тишине коридора. Павел замер, прислушиваясь, не раздастся ли голос изнутри, протест. Тишина.

Он медленно, без усилия, толкнул дверь. Она отъехала бесшумно, на сантиметр, на два. Полоска света из коридора упала на ковровое покрытие внутри, высветив ворсинки глубокого синего цвета. Павел приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову.

– Госпожа Романова? Извините за вторжение…

Воздух, вырвавшийся из купе, ударил в него. Он был той же температуры, что и в коридоре, но ощущался иначе – застоявшимся, спертым, лишенным жизни. И был в нем едва уловимый, сладковатый запах, который Павел не мог идентифицировать сразу. Не парфюм, не косметика. Что-то химическое, чуждое.

Он вошел. Купе было погружено в полумрак: шторы на панорамном окне были плотно задернуты, лишь по нижнему краю пробивался скудный утренний свет. Все вещи лежали на своих местах. На столике – закрытый ноутбук, рядом очки в тонкой оправе. На мини-барре – недопитый стакан воды, в котором плавал полурастворенный ломтик лимона. Кровать была аккуратно заправлена, одеяло образовывало идеальную гладь, без единой складки.

И лишь потом, позволив глазам привыкнуть к темноте, Павел увидел ее.

Ксения Романова лежала поверх одеяла, одетая в шелковый халат цвета спелой сливы. Она была на боку, лицом к стене, в позе спящего человека. Одна рука была подведена под щеку, другая свободно лежала на одеяле. Волосы, темные и густые, рассыпались по подушке. Все выглядело неестественно правильно, как на картине. Слишком правильно.

Павел сделал шаг вперед. Его сердце, обычно бившееся с ритмом метронома, вдруг застучало громко и неровно. Он не подошел к кровати сразу. Сначала его взгляд скользнул по полу, по столику, по поверхностям. Никаких следов беспорядка. Никаких признаков борьбы. Он потянул носом воздух. Сладковатый запах был чуть сильнее здесь, у кровати. И еще что-то… металлическое. Тонкое, как воспоминание.

Он наклонился. Сейчас он видел ее профиль. Веки были сомкнуты, ресницы лежали на бледной, почти фарфоровой коже. Губы, лишенные помады, были слегка приоткрыты. Она казалась спящей. Но Павел, за свою долгую карьеру видевший сонных, пьяных, больных и уставших пассажиров, знал разницу. Знание это было не интеллектуальным, а животным. От тела не исходило тепла. Не было того почти незаметного движения грудной клетки. Не было ауры жизни – того неуловимого поля, которое окружает живое существо.

Он заставил себя посмотреть пристальнее. И увидел. Над левым виском, почти у границы волос, было крошечное, точечное пятнышко. Не синяк, не ссадина. Оно было темно-бордового, почти черного цвета, размером с булавочную головку. Вокруг него кожа была чуть бледнее, словно мраморная. Из пятнышка выходила единственная, тончайшая красная ниточка, протянувшаяся на сантиметр и засохшая. Больше ничего.

Павел выпрямился. Дыхание его стало поверхностным. Он оглядел купе еще раз, теперь уже профессиональным, фиксирующим взглядом. Стакан. Ноутбук. Очки. Тело. Окно. Штора. Вентиляционная решетка. Все на месте. Ничего лишнего. Ничего не хватало.

Это была картина, которая не сходилась. Слишком чистая. Слишком тихая. Слишком совершенная, чтобы быть правдой.

Он отступил к двери, не поворачиваясь к телу спиной, как если бы оно было хищником, которое может ожить. В коридоре он закрыл дверь, повернул ключ, извлек его. Металл был теплым от его пальцев. Он стоял секунду, глядя на полированную поверхность двери, слушая гул поезда, который теперь казался насмешкой, звуком нормальности, которой больше не существовало.

Потом он пошел по коридору. Его шаги по глубокому ковру были бесшумны. Он миновал купе номер три, откуда доносился голос Алины Весниной, напевавшей что-то, миновал купе номер один, где Громов что-то сердито говорил по телефону. Эти звуки были из другого мира.

Он нашел начальника поезда Сергея в штабном вагоне. Тот изучал расписание на планшете, попивая крепкий чай из граненого стакана.

– Сергей Васильевич, – голос Павла был ровным, но в нем появилась новая, ледяная нота.

Сергей поднял взгляд, сразу насторожившись. Он знал этого человека двадцать лет и никогда не слышал в его голосе подобного.

– Что случилось?

– В купе номер два. Госпожа Романова. Она не отвечает. Дверь была заперта изнутри. Я открыл.

Он сделал паузу, выдерживая тяжелый, испытующий взгляд начальника.

– Она мертва.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и нелепое, как кирпич, упавший на бархатную скатерть. Сергей медленно поставил стакан. Звук стекла о пластик стола прозвучал оглушительно.

– Ты уверен?

– Да.

– Причины?

– Не знаю. Никаких признаков насилия. Видимо, яд. Или что-то еще. Вызывать врача?

Сергей уже поднялся. Его лицо было каменным, но в глазах метались молнии – расчет, страх, гнев.

– Врач ничем не поможет. Вызовем на следующей крупной станции. Есть связь? Красноярск через… три часа. – Он посмотрел на часы, его мозг уже работал как компьютер, просчитывая последствия, протоколы. – Никому ни слова, понял? Абсолютно. Запри купе. Ключ мне. Ты остаешься в коридоре, никого не подпускаешь. Я позвоню.

– Позвоните кому? – спросил Павел, протягивая ключ.

– Туда, куда положено, – отрезал Сергей. Но в его глазах Павел прочитал больше: звонок пойдет не только в медицинскую службу и не только в полицию. Он пойдет наверх, по особым каналам. Потому что смерть в поезде «Император» – это не ЧП. Это катастрофа.

Новость, как запах дыма, просочилась быстрее, чем любые официальные заявления. Еще до того как «Император» сделал внеплановую, десятиминутную остановку на безликой промежуточной станции «Таежная», где на перроне уже ждали три черных внедорожника, в вагоне-люкс знали.

Громов узнал от своего телохранителя Вадима, который уловил нездоровую суету среди проводников. Вадим доложил тихо, стоя в дверях купе, пока Громов доедал омлет. Громов положил вилку, тщательно вытер губы салфеткой. Его лицо сначала покраснело, потом стало землистым.

– Убита? Ты уверен?