– Адвокат может быть либо честный, либо богатый, – не раз говорил ему его отец, офицер полиции, зная о мечте сына.
В итоге Роунс решил не защищать как невиновных, так и преступников, а стараться доказывать вину преступников и, следовательно, невиновность невиновных.
Насвистывая себе под нос, Рик зашёл к себе в кабинет, бросив кожаную куртку на спинку кресла. Уже становилось жарковато для неё, поэтому Роунс начинал подумывать о футболках только с рубашками. Внезапный стук в дверь отвлёк его от внесения в архив по делу результата проведённого заседания.
– Привет, Рик. Как там с судом дела?
На пороге стоял Ник Чойс. Роунсу не понравилась его бледность и совершенно неприсущее обычно волнение. Чойс вошёл в кабинет и аккуратно сел на стул, стоящий сразу у двери. Обычно всегда расслабленный, сейчас он сидел ровно, теребя в руке какую-то бумажку. Его глаза были словно полны испуга: он не держал взгляд прямо, а бегал глазами по кабинету Роунса, ни разу не посмотрев ему в глаза.
– Да вроде всё более-менее, заседание опять перенесли, но в следующий раз, думаю, дожмём точно уже. Он, видите ли, ещё свидетеля нашёл, но судья, кажется, уже сам взбешён этими вечными «дополнительными» свидетелями, которые потом приходят и говорят что-то типа: «Я его знаю, он не мог так поступить». В общем, закончим скоро.
– М-да, интересный, конечно, адвокат. Это Джек Холджен же, не?
– Он самый.
– Тут представляешь, в больнице вот был, встретил Тома. Зря ты ему отгул дал, опять к той самой медсестре подкатывал, помнишь? Которая к Стивену нас вела, – впервые улыбнувшись за этот диалог, после короткой паузы вдруг решил поделиться Ник.
– Пойдёт ему на пользу – давно бы пора ему свои шашни с всякими девками непонятными прекращать.
– Это да. Я, правда, его подозвал, типа поздороваться. А сам спросил, попросил ли он медсестру его обследовать. Он не понял меня, я ему сказал, что пусть попросит обязательно – на сифилис там, ВИЧ, да хоть герпес, в конце концов. Кажется, он обиделся немного…
– Ты сумел обидеть Тома? Надо будет сказать шефу, чтобы выдал тебе премию за старания, я думал это невозможно. А что сам в больнице делал? Наконец занялся своей спиной?
– Да…
Вспыхнувшие до этого глаза Ника вмиг потускнели.
– Как раз прошёл там некоторые обследования… ещё дополнительные…
– Не томи, что там у тебя? Потянул, пока надрывался от смеха над Томом?
Чойс слабо улыбнулся. Роунс понимал, что что-то не так, что-то серьёзное, раз его всегда находящийся в приподнятом настроении напарник в таком несвойственном для него унынии. Он попытался выдать шутку, чтобы скрыть переживания, но даже уголок его рта не дёрнулся. Ник бросил взгляд на взволнованное лицо напарника и наконец посмотрел Рику прямо в глаза.
– У меня рак, Рик. Предстательной железы. Боль была из-за защемления нервных окончаний опухолью и чего-то там ещё… неважно.
Рика словно поразила молния. Его мышцы одеревенели. Он молча смотрел на Ника, не только не в силах сказать что-либо, но не зная даже, что сказать, как поддержать.
– Сказали, не очень много осталось, вот подал рапорт на уход на пенсию. Кое-какие дела подправлю хотя бы под конец…
После этих слов Чойс резко вскочил на ноги и вышел из кабинета Роунса. Рик не знал, что ему делать – последовать за ним или лучше оставить одного? В замешательстве, он так и остался сидеть на своём кресле. Его лучший напарник, да и лучший друг был на волоске от смерти. И Рик ничего не мог сделать.
Он сидит в небольшой комнатке, не смея даже пошевелиться. Добрая тётенька дала ему ярко-красный леденец и попросила подождать его здесь, сидя на стульчике, пока не закончится суд. Что за суд и зачем – он не понимал, знал только, что его родители не хотят больше жить вместе, поэтому им нужна помощь в том, как разойтись. А для этого и нужен суд. Так сказала ему та добрая тётенька, когда он начал тихонько похныкивать. И добавила, что ему незачем волноваться и пугаться. Он не знал, сколько прошло времени, как дверь открылась и в комнату вновь зашла та добрая тётенька. С ней был толстый мужчина с пышными усами: он прикрыл дверь и встал на месте, скрестив на груди руки и пристально смотря на него. На мужчине была полицейская форма. Конечно, ему читали в детстве сказки про добрых дяденек-полицейских, но он не мог заставить себя даже посмотреть на него, он чувствовал себя некомфортно, и ему было страшно. А больше всего на свете сейчас ему хотелось уйти из этой комнаты, но теперь он никак не мог бы сделать это, даже если бы набрался смелости – почему-то он был уверен, что мужчина ни за что не пропустит его.
– Ты бы очень помог суду, если бы ответил на несколько моих вопросов, – нежным голосом сказала ему тётенька, аккуратно погладив по голове. – Ты же поможешь?
Но ему было слишком страшно. Он вжался в спинку стула и подтянул колени к груди, будто стараясь ещё сильнее уменьшиться. Всё это время он смотрел на полицейского.
– Арчи, оставь нас, пожалуйста. Он слишком сильно волнуется, – обратилась добрая тётенька к полицейскому, и тот, мотнув головой, вышел из комнаты. – Так будет лучше?
Он медленно, словно боясь сделать что-то не так, неправильно, кивнул головой.
– Хорошо. Ты умница, правда. Я понимаю, как тебе страшно, но ты большой молодец, что так храбро держишься. Скажи мне, отец когда-нибудь бил тебя?
Он отрицательно мотнул головой.
– А что по поводу мамы? У них были драки с мамой во время ссор?
Воспоминание о том, как мать ударила отца по щеке, встаёт у него перед глазами, и он утвердительно кивает.
– Ты молодец, правда. Возьми ещё вот эту конфетку.
Она протягивает ему уже ярко-зелёный леденец, который манит его ещё сильнее. Он берёт его и сжимает в кулачке – не хочет разворачивать при ней, стесняется.
– Вот умница. А что по поводу алкоголя? Твой отец пьёт? Выпивает?
Он вспоминает, как мама несколько раз ругала отца за то, что он, по её мнению, слишком много пьёт. И что слово «алкоголь» иногда фигурировало в их ссорах, особенно по пятницам, когда отец возвращался домой после «очередных посиделок с друзьями», как говорила его мама. Хотя отец всегда отвечал ей, что хотя бы раз в месяц он имеет право встретиться с коллегами в баре. Но он хочет помочь этому непонятному ему «суду», а главное – тётеньке, которая так добра с ним. И он вновь кивает головой.
Ещё через какое-то время в комнату врывается его мама. Она грубо хватает его за руку и говорит, что им пора идти. Петляя по коридорам, так что у него начинают болеть ножки – ему приходится постоянно бежать, так как иначе ему очень больно, – мама непрерывно тянет его за руку; не сбавляя шага, они наконец выходят на улицу. На лестнице стоит отец. Увидев их, он направляется прямо к ним.
– Что ты наделала?! – кричит он матери.
Но она, гордо подняв голову, молча проходит мимо, даже не посмотрев в его сторону.
– Я же согласился на алименты, не подавал никаких заявлений на их снижение, как мы договаривались! Зачем ты выставляла меня психопатом и алкоголиком?!
Мама тащит его по ступенькам вниз. Ему становится страшно, он совершенно не понимает, что происходит, но в этот момент ему хочется вырваться и побежать к папе, броситься к нему на руки. У края тротуара мама сигнализирует такси.
– Почему ты такая стерва? Чем тебе было бы плохо, если бы я мог видеться со своим сыном?! А?
Он начинает тихонько похныкивать, отчего мать резко дёргает его и приказывает ему взять себя в руки. Отец беспомощно стоит в стороне, в полной растерянности – он не знает, как докричаться до своей бывшей жены.
– Я буду подавать апелляции, слышишь? Я это так просто не оставлю, – сжав кулаки, обещает он. – Сынок, всё будет хорошо, слышишь? Папа тебя не бросит вот так…
Подъезжает такси, и она, открыв дверцу, подтолкнув его, заставляет усесться на заднее сидение. После чего садится рядом.
– Я тебя просила не подавать на развод. Нет, я умоляла тебя! Ты сделал свой выбор, – торжествующим голосом произносит она и захлопывает дверцу машины.
Такси отъезжает, с каждой секундой увеличивая расстояние между ними и отцом, смотрящим вслед уезжающей машине. Он не знал, взобравшись коленями на сидение и неотрывно смотря в заднее стекло такси, что видит своего отца в последний раз.
Часть IV
Последний штрих
Всё закончилось: страхи и грёзы,
Ожидание новых чудес,
Только с ядом безумия слёзы
В ад рассудок сгоняют с небес.
Два убийства есть… Уже, казалось бы, так много! Но почему проходит максимум неделя и все почти что забывают? Почему им так плевать на то, что происходит не с ними? Он лихорадочно бросался из угла в угол своей комнаты. Когда он только придумал всё это, то был уверен, что будет блистать. Что журналисты будут в каждом интервью, в каждой статье обсуждать его свершения. Но почему всё идёт не по его сюжету? Неужели, когда он раскроет себя, то всем станет плевать на него через какое-то совсем короткое время? Нет, ни в коем случае… он не должен допустить этого. Симфония, что он пишет, должна греметь ещё долго, даже после его смерти. Что же придумать? Что сделать такого, чтобы уже никто и никогда не забыл его имени? Чтобы только при воспоминании о нём и его истории людей охватывал ужас? Что ж, у него была одна идея. Придётся поднять ставки. Он бросился на кровать, мучимый терзающими его идеями и, на удивление для самого себя, – какими-то остатками совести. Что-то внутри него противилось его новой идее. Да, это будет больно для него… Даже больнее, чем тогда, в первый раз…
