Михаил Тарковский – Очарованные Енисеем (страница 38)
К битью скота Виктор относился, как к мужской обязанности, огораживая Настю, которая переживала и, как всякая хозяйка, если корова была стельная, с горестной бабьей солидарностью спрашивала про теленка, мол, какой, большой ли… Витя с детства знал эти окатанные красные камни с прожилками, казавшиеся окаменевшим мясом, и помнил странно поразившую его когда-то станцию метро в большом городе, казавшуюся вырубленной в гиганской мясной туше, ее зеркально отшлифованные поверхности и белые жировые разводы, неприлично усиливающие сходство. Теперь сходство было обратным, на вспоротой шее каменела мышца, проступая подсыхающим срезом волокон и отсвечивая, как тусклый минерал, краской застывала на шкуре кровь, и это геологическое превращение поражало и напоминало остановку реки.
И когда в капкане оказывался живой соболь, и он с горечью приступал к тому, что обязан сделать каждый охотник; и поймав зверька, перехватывался по длинному телу, ловя убегающее трепещущее сердце, чтобы с силой сдавить и прекратить мучение живого существа, и пока рука гонялась за этим сердцем по соболю, как по тайге, то в его собственном сердце стоял сумрак, лишь позже переходящий в ощущение знания, тяжесть которого наполняла всякий шаг. Обдирая зверька, разделывая сохатого или тайменя, ежедневно имея дело с ярким и чистым нутром рыбы, птицы, зверя и зная его до последней жилки, он не удивлялся общности телесного устройства всего живого, а лишь видел в ней напоминание о собственной бренности. И вину, знакомую всякому думающему добытчику и имеющую великий смысл, ибо человек обязан знать, кто его кормит и одевает, за чей счет живет, какой ценой оплачена его жизнь, и каждым движением быть этой цены достойным.
Когда хоронили тетю Гутю, копали могилу по талой еще осенней земле, и руководил один пропащий и пьющий мужичок, из тех, кого почему-то всегда зовут бить скотину и копать могилы, и они год за годом похоронив полсела стариков, вдруг незаметно вырастают до тихой и простой незаменимости. Тетю Гутю положили рядом с ее мужем, он умер зимой, и на пихте над его могилой висела связка ржавых цепей, которыми пилили промороженную землю. Висели то ли как знак трудовой жизни – работал он вальщиком, то ли как дальний путевой комплект, вроде седла и лука. Рядом теснились могилы в убогом разнообразии памятников и крестов, и надо многими висели, позвякивая на ветерке, такие же гирлянды цепей, и по ним можно было узнать, кто умер зимой. А Витя представлял собственную могилу, над которой на густой пихте тоже висели бы цепи, да еще какой-нибудь драный бурановский ремень, да стартер от мотора, и это казалось бы лучшим памятником.
У острова шумел небольшой порог, осенью ярко белели снежные шапки его камней, а их подводное подножье облеплял мягкий зеленый лед, и сжатая им голубовато-дымчатая вода казалась необыкновенно жилистой, имея на фоне льда сине-зеленый, арктически спокойный оттенок. Камни постепенно зарастали, образуя плотину, подпруживая плес и меняя архитектуру порога, по бледно-зеленым уступам которого вода струилась причудливыми потоками.
Ниже тоже был порог потрясающей красоты и мощи, начинавшийся с бесконечных каменистых корг, скалистых гряд, то отлитых из сплошных базальтовых масс и похожих на странные причалы, то громоздящихся гигантскими каменными развалами. Дальше, если подыматься вверх, шли высокие, покрытые ягелем берега в остроконечных елочках и свечеобразных кедрах, спадали лиловые россыпи курумов, и река, расширяясь, текла через бесконечные гряды, переваливаясь меж камней тугими оковалками стекла. И едва вдали показывалась синяя двугорбая гора, накипание каменных гряд достигало предела, и правую половину русла перегораживала будто труба, и через нее валила ровная и широкая лента кипящей воды, а потом река резко брала влево, и ты упирался в скалу, которой заканчивался длинный каньон, полный огромных каменюг и тяжелых пластов воды, размашисто ходящих по руслу. Проезжая по этим вздыбленным массам, ты достигал верхнего слива, где Катанга была зажата двумя слоново-серыми скалами, полого сходящими к воде и образующими грандиозный мол, перегораживающий реку и лишь в правой ее части оставляющий брешь для треугольного слива. В середине мол вздымался скальным островом, а слева прогибался, и вода хлестала через нее широким водопадом.
С крутых берегов падали в Катангу ветвистыми россыпями ручьи, свисали неестественно белой ячеей, начисто лишенной какого-либо движения воды и лишь объятые частой и необыкновенно согласной конвульсией. И вместе с этими ручьями, большими и малыми реками, Катанга жила одним огромным струящимся телом, единой жилой расплавленного минерала, тугой, блестящей, тягуче охлестывающей каждый камень, чудно отыгрывающей то синью галечника, то красно-белым крошевом донной плитки. Виктор ехал по кипящей Ниме, и она так одушевленно бугрилась, что, казалось, из ее недр восстает бесчисленное воинство, светясь сквозь синее стекло ржавыми шлемами и мокро чернея у берегов, где сушили корни кряжистые короткие лиственницы и свисали глянцевитые брусничники. Он сидел за мотором и рукой, сжимавшей румпель, тянулся, продолжался гибкими кедровыми бортами, сходясь ими в десяти метрах впереди у торчащего бруса носовила, и каким-то почти чресельным чутьем ощущал всю тяжесть лодки и всю трепетность ее бритвенного скольжения и, питая ее струей, слал дальше и дальше, то беря подъем лобовым напором, то зависая над стеклянными безднами и наслаждаясь отчетливой работой мотора на малых, то резко осаживая, чтобы подняло корму и догнавшей волной перебросило через перекат.
Солнечной осенью, когда по речной сини полыхало щедрое золото лиственей, все зависело от того, под каким углом смотреть на воду. Если Витя нависал, то ничего не видел, кроме камней, если чуть поднимал взгляд, по их рыжине шла, колыхаясь, синь, не сплошь, а наплывами, переливами ходящей ходуном глади, а если пускал по этому лаку лиственничное золото, то рисковал спятить, особенно у берега под красными ярами, где каменистое дно обливала кирпичная крошка и сквозь неровную глянцевитую пленку было видно, как по красному дну тянет кто-то бесконечную светящуюся сеть.
А бывало, за бугристой спиной плеса, за миражно вздрагивающим перегибом воды вдруг вздымалось что-то такими страшными ослепительно белыми взмахами, что казалось, в мреющей дали тонет ангел, причем особенно странен и трагичен был самый первый, одиночный взмах оплавленного крыла, вскоре начинающий повторяться с нарастающей очередностью и по мере приближения лодки превращающийся в стоячую волну порога.
Весной, в пору железных настов и бесконечных сияющих дней, прилетел Окоемов и вместе с бензином и продуктами привез уже окончательное подтверждение того, что экспедицию закрывают, солярка, масло и железо остается на Кондромо, а вертолеты прекращаются, «облет, конечно, будем делать за пушниной, но такого, как раньше, не будет, так что думай, Виктор Батькович, я тебя предупреждал, тяжелое все это дело». Окоемова высадили, обещав через час забрать, и он сидел за столом, рыжий, с ветчинно розовым лицом, молочными морщинками и твердой рыжей бородой, из тех, что зовутся шкиперскими. Борода его за захват ли крошек, рыбьей чешуи, или за какую другую провинность, не подпускалась к губе, огибала рот на расстоянии, и нейтральное пространство было гладко выбрито и синело индюшачьей синью. Виктор Батькович налил две кружки браги и сказал, что ни при каких обстоятельствах не пропадет и что уже начал готовить лес на четырехтонную деревяшку, на которой проедет по Катанге в любую воду и куда как раз встанет этот «дурак», и он назвал дизель и через стену указал в его сторону большим пальцем:
– Так что ты, Михалыч, за нас не переживай, а если еще будет борт, то отправь нам в счет той пушнины (он указал в будущее) – мешков пять муки, соли побольше и редуктор, я по рации скажу какой. А на лодке мы еще к тебе в гости приедем.
Но легко говорится и долго дело делается, и с лодкой он провозился почти до покоса, а на воду спустил лишь на следующий год, но уже с дизелем и готовую к дороге. Валить лес начал еще до Окоемова, и на месте распуская кедрины бензопилой, возил гибкими смолистыми пучками, а потом, когда доски подсохли, строгал рубанком, а гнутые кедровые корни вырубал на шпангоуты или упруги, по паре на каждый упруг. Несмотря на готовый образец, прежнюю полуторатонную кержацкую деревяшку, уйма сил ушла на подготовку, а главное, на расчет формы, задаваемой упругами, тем более что работать приходилось на ощупь, опираясь лишь на знания, полученные от ангарцев и дубческих кержаков, переделавших за свою жизнь столько лодок, что лепили их безо всяких расчетов, независимо от размеров и управляясь чуть не за неделю.
Особенно удручал его беспомощный вид донницы, толстой донной доски, с закрепленными по концам кормой и носовилом, но едва ее длина покрылась крутыми ребрами упругов, как засвистел в белом каркасе мореходный ветерок, нанося Мангазейскими временами, отрядами Мирона Шаховского и Данилы Хрипунова, походами по Обской губе и Тазу на парусных кочах и коварством Василия Обдорского, нанявшего для охраны первопроходцев кунных самоедов князца Нили и вступившего в изменную думу с тундровыми юраками.