Михаил Талалай – Неизвестный Бунин (страница 81)
Рассказы «Господин из Сан-Франциско» и «Петлистые уши» прочитываются Ю. Мальцевым, в частности, в свете оппозиции проза – поэзия. В этих рассказах, где выразилось бунинское восприятие начавшейся мировой войны как события в полном смысле слова апокалиптического, исследователь при виртуозности письма отмечает полное отсутствие поэзии («…не "поэтичности”, а поэзии», – уточняет он), столь нехарактерное для Бунина, всегда синтезировавшего в своих произведениях обе стороны словесного искусства.
Ю. Мальцев ставит и такую важную проблему, как иерархия в художественном сознании писателя. Бунинский взгляд на мир с его неразличением «главного» и «неглавного», «важного» и «неважного» диктует здесь, казалось бы, однозначное решение: мир неиерархичен, внеиерархичен. Но в минуты слияния со стихией природы бунинский герой остро чувствует «строгую иерархию, которая царит в мире» (слова Бунина), и в подчинении высшему порядку жизни ему открывается и глубинный смысл мира и радость своей причастности ему. Продолжая Ю. Мальцева и условно разделяя авторский взгляд на объективную и субъективную составляющие, можно высказать предположение, что объективному художнику Бунину присуще внеиерархичное видение мира, субъективному же лирическому герою – ощущение иерархичности мироздания, полной высокого значения и красоты.
Тема «Окаянных дней» (глава 8) получила в последнее время самое широкое распространение и добавить здесь что-то новое пока трудно, нужна передышка. Поэтому ограничимся только одним замечанием: исследователь совершенно точно определяет отличие бунинского восприятия от иных выступлений постреволюционной поры – Горького, Короленко, Кропоткина, Бердяева, Блока и др.: «У Бунина (как и у Вл. Набокова) отвращение к большевикам носит, пожалуй, не только моральный, но и, так сказать, эстетический характер. В этом проявилось его коренное свойство: видеть в основе трагизма мира не контраст добра и зла, а контраст красоты и уродства» (с. 263)[35].
«Элизий памяти» – так названа девятая глава, посвященная вершинным произведениям Бунина-новеллиста 1920-х гг. Здесь анализируются «Митина любовь», «Дело корнета Елагина», «Солнечный удар» как произведения, в которых всё громче и тревожнее звучит тема любви, и «Косцы» – своеобразный ключ к бунинским постреволюционным рассказам. В последних утверждается мысль, что «революция <…> уничтожила не только старый общественный строй, но даже саму ткань жизни как таковую» (с. 302). С этой поры «сама память качественно изменилась» (с. 286), и соответственно изменились мир и герой бунинского творчества. «Задержанный памятью <…> вещный мир, отрешенный от времени и пространства <…> обретал статус автономного существования в вечности» (с. 285). Изменились и герой (так Митя – не «бунинский» тип, им властвует раздвоенность вместо цельности), и особенно его изображение. Мальцев отмечает в «Митиной любви» «совершенно новый психологизм, который скорее можно было бы назвать "психизмом”» (с. 315). Герой более чем когда-либо растворен в мире. Картину его внутренней жизни составляют не внутренние монологи и не внешние детали внутренней жизни, а значимая деталь, динамизм повествования, музыкальность словесной ткани, символизация события, параллелизм разных уровней и т. д. Здесь особенности стилистики, рассматриваемые исследователем, вновь обращают нас к высказанному еще В. Ходасевичем положению, важность которого трудно переоценить: путь к бунинской философии лежит через бунинскую филологию.
Первым русским феноменологическим романом называет Ю. Мальцев «Жизнь Арсеньева» (глава 9), «самую замечательную» в эмиграции (но только ли?) книгу Бунина, подготовленную всем его предшествующим творчеством. Сравнение с М. Прустом («В поисках утраченного времени»), Г. Флобером, мечтавшим написать «книгу ни о чем», В. Хлебниковым, давшим понятие «одновременной всевременности», И.-В. Гёте, сродни Бунину, ощущавшему надиндивидуальную природу субъективных психических процессов, Р. Бартом, эксплицировавшим дробление и множественность пишущего «я», Бергсоном, чьей концепции «творческой эволюции» неосознанно следовал Бунин, не заслоняют особенности воссоздаваемого в книге собственно бунинского мира. В его основе – новый тип хронотопа, характерными чертами которого являются слияние прошлого и настоящего, переживание прошлого как настоящего, присутствие будущего в прошлом и т. д. Сочетание двух-, а порой и треххронности и неуловимости/универсальности субъективного «я» определяет феноменологическую природу книги, а соединение изображаемого и впечатления от изображаемого («ждущая тишина» и т. п.) создает особый поэтический настрой. Образ прошлого, очищенный от всего случайного, обретает в памяти подлинную жизнь, «и эта подлинная жизнь бессмертна» (с. 327). «Естественно, что время здесь <…> становится главным героем или, вернее, главным врагом, которого хотят побороть» (с. 320).
В одиннадцатой, заключительной главе книги – «Сильна как смерть» – говорится о последнем, самом тяжелом периоде жизни писателя и одной из самых удивительных его книг «Темные аллеи». Ю. Мальцев уделяет большое внимание бунинскому видению любви – катастрофическому вторжению в привычную земную жизнь подлинного метафизического бытия, осколка рая. Он также исследует повествовательную технику поздних бунинских новелл: синтаксическое построение, не сопровождаемые психологическими объяснениями переходы от прямой речи к 1-му и 3-мулицу, пунктирность сюжетного построения, ритмическую организацию, – отмечает лаконизм, экстравагантность образов, совершенство пластического рисунка, выразительность деталей. Однако при этом все ситуации и коллизии, описываемые Буниным, считает Мальцев, индивидуально-неповторимы и универсально-общепонятны одновременно: «<…> сама подача материала предполагает в читателе то же самое понимание изображаемого и идентичность внутреннего опыта» (с. 344). Надиндивидуальность субъективности, феноменологичность остается и здесь основой художественной ткани. Полнее и точнее, чем кто-либо до него, Мальцев формулирует тот творческий и жизненный итог, к которому пришел Бунин: «Здесь (в «Темных аллеях». –
Этот вывод, обращенный к самому Бунину, обращает трагическое мирочувствование художника в личную трагедию человека. Бунин всегда ощущал себя главным образом «субъектом», весь пафос его восприятия мира сосредоточен в «я»: я помню, я люблю, я вижу, я живу… Безнадежность и страх надвигающейся смерти доставляли ему жгучую боль, не утихавшую всё последнее десятилетие. «Его конец был страшен» – это рефрен последних страниц книги. От себя добавим: европейское и восточное «я» Бунина так и остались раздвоены: европейское «я» Бунина не смогло смириться с восточным выводом о призрачности всякого «я». Бунин именно через «я» хотел слиться с миром – мир же был готов слиться с ним, только отменив его «я». Жизнь оказалась сильнее и реальнее самого совершенного письма. В отличие от него, она не творила и не обещала ни гармонии, ни бессмертия, они остались – буквально – на бумаге. В этом великая победа художника и неизбежное и всегдашнее поражение человека.
Ю. Мальцев очень мало говорит о таких произведениях Бунина, как «Освобождение Толстого», «Воспоминания», «О Чехове», о двух последних он едва упоминает. Отнести это к упущениям и недостаткам не поднимается рука, цельность и свежесть общего взгляда искупают некоторую прерывистость изложения.
Книга снабжена обширными примечаниями, нередко представляющими собой отдельные экскурсы в те или иные вопросы буниноведения.
Самостоятельной частью книги является библиография. Она состоит из четырех разделов: собственно бунинской библиографии, мемуарной части, критики на русском языке и на других языках. К сожалению, в нее вошли только статьи и книги хорошо если до 1980 г. и то с существенными пропусками и порой неточностями. Исправлять их уместнее не в рецензии – список будет длинным, и разговор тут особый. Лучше будет, если в бунинове-дении появится, наконец, полноценный бунинский библиографический свод, который учтет не только ошибки, но и главным образом опыт приводимой Мальцевым библиографии, являющейся, несмотря ни на что, одной из самых полных на сегодняшний день. В связи с этим следует отметить и то обстоятельство, что Мальцев вводит в научный оборот отечественного литературоведения большой ряд западных работ, посвященных Бунину[36]. На одни из них он опирается в своем тексте, с другими полемизирует. Мальцев, по существу, представляет русскому читателю западное буниноведение, его основных представителей и направления, и в этом еще одна его заслуга.