Тебя уже нет — индивидуума,
Все чувства твои говорят,
Что он существует, не выдуман,
Бумажных цветов аромат.
Мой милый, дошел ты до ручки!
Верблюдам поди докажи,
Что безвитаминны колючки,
Что надо сжирать миражи.
И сыт не от пищи терновой,
А от фантастических блюд,
В пустыне появится новый,
Трехгорбый счастливый верблюд.
Как праведник, названный вором,
Теперь ты на свете живешь,
Бессильны мои уговоры —
Упрямы влюбленные в ложь.
Сквозь всю эту неразбериху
В мерцанье печального дня
Нашел я единственный выход —
Считай своим другом меня!
Стихи, не входившие в книги
Последние листья осень сорвет,
И когда настанет зима,
В пустые залы театров войдет
Голливуд, сошедший с ума.
Он нахлынет в фойе,
Он займет партер,
И подмостки вновь оживут:
«Покажи нам трагедию жертв и потерь,
Которых не знал Голливуд!»
«На сцену, приятель!
На сцену все!
На сцену, актеры и конферансье!
Вас слушает Голливуд!..»
Артист, которому много лет,
Выйдет и запоет,
Он вынет заржавленный пистолет
И отца родного убьет!
Сангвиник, сидящий в первом ряду,
Вскочит на авансцену:
«Простите, я всю эту ерунду,
Все страсти в любом альманахе найду,
Я знаю этому цену!
Прошли года.
Их шум затих.
Это было очень давно.
Мы бездну родственников своих
Уничтожали в кино.
— Ах, дочь!
— Ах, сын!
— Ах, мать моя!..
И вот изрезана вся семья,
И зритель слезится в истерике…
Страданье становится пошлым, и вот —
Слеза из театра ушла и бредет
По всей остальной Америке…
Слушайте, Джэмс, или как вас зовут —
Нас не обманешь — мы все-таки Голливуд!»
И старый актер, который устал,
Который губы зовет «уста»,
Пройдет к себе за кулисы.
Он вынет заржавленный пистолет,
Он скажет: «Мне уже много лет,
Пора уже застрелиться!»
И тогда пикантный и полунагой, 
