Михаил Строганов – Московский завет (страница 8)
- Как же о вас прикажете доложить? – вытягиваясь по струнке отбарабанил надзиратель. – Без представления и должного докладу никак-с не положено-с!
- А ты, сволочь, поди, меня не признал? Хорошее дело! – незнакомец подошел к надзирателю и нарочито представился ему как равному по положению. – Начальник московской полиции Адам Фомич Брокер к вашим услугам!
- Так точно, ваше превосходительство, не признал-с! – во весь голос заорал ополоумевший от страха надзиратель. – Виноват-с!
- Ты мне тут не рапортуй! – одернул полицмейстер. - Веди к Иванову. Мы его тепленьким прямо из постели доставать будем!
Надзиратель повел Брокера темными извилистыми коридорами и закутками, словно леший, старающийся закружить, запутать полицмейстера. Завести его в тюремную глушь и оставить там на погибель.
Чем дальше они шли, тем больше крестообразный тюремный замок казался Адаму Фомичу бесконечным лабиринтом, в недрах которого притаился пожирающий пленников Минотавр.
- Что-то ты, братец, плутаешь, - заметил надзирателю Брокер. – Я не с надзором прибыл, чтобы мне всю тюрьму показывать.
- Никак нет-с! Все по уставу-с! – отчеканил Перемягин. – Путь сей, разработан и утвержден самолично тюремным смотрителем для всякого посетителя, и неукоснительно ему следовать есть наша прямая обязанность и долг службы!
Поняв, что его дурачат, полицмейстер вспыхнул и, схватив надзирателя за грудки, погрозил ему кулаком:
- Кротчайшим путем веди к Иванову, или я сию же минуту самолично удавлю тебя как собаку за саботаж!
После французского вторжения и последовавшего вслед за ним общественного остракизма, Модест Аполлонович избрал себе пристанищем самое глухое и недоступное место во всей Бутырке – подземную камеру в знаменитой Пугачевской башне. Теперь он жил в том самом каземате, где некогда ожидал своей казни самозванный император Петр III, некогда бывший вольным казаком Емельяном Пугачевым.
«Вот же ирония судьбы, - кормя канареек, рассуждал тюремный смотритель вслух, - Емелька сам провозгласил себя императором и оказался в этом каменном мешке, а меня сюда загнала нечаянное сходство с императором Наполеоном. Никогда не полагал, что придется делить одно и тоже ложе с самозванцем! Поистине, это не тюрьма, а вход в чистилище для лжегосударей!»
Опасаясь стать жертвой народных мстителей и сумасшедших, наперебой утверждавших, что Наполеон давно заточен в Бутырках, а французы идут его выручать, Модест Аполлонович непрестанно придумывал многочисленные хитроумные распоряжения, дабы обезопасить свою жизнь от покушений.
Так он строго настрого запретил передвигаться по тюрьме кратчайшими путями, требуя следовать обходными коридорами; ввел систему негласной слежки за посетителями и мгновенным о них осведомлением. И даже всерьез подумывал, чтобы завести подобие собственного двойника…
Разумеется, прибывший с тайной миссией от генерал-губернатора Адам Фомич ничего этого не знал и о введенных тюремным смотрителем мерах строжайшей безопасности не догадывался. Поэтому застать Иванова пусть спящим в каземате, но на пуховой перинке, ему не удалось.
Однако ж и перепуганный надзиратель привел таки полицмейстера раньше времени, отчего смотритель не успел облачиться в мундир, положенный для приема начальства.
Брокер застал Модеста Аполлоновича в живописнейшей длиннополой рубахе, кальсонах и мягких, отороченных мехом, тапочках.
«Угораздило же тебя… - подумал полицмейстер, оглядывая похожее на склеп жилище тюремного смотрителя. – Ни окон, ни дверей, словно гнездо упыря!»
Единственным отблеском жизни в этом гнетущем каменном гробе были развешанные по стенам легкомысленные портреты былых поклонниц двойника Бонапарта.
- Тихо у вас, Модест Аполлонович, словно не тюремный, а мертвый замок, - сказал полицмейстер вместо приветствия. – Наверняка арестантов у вас раз, два и обчелся?
- Как же, обчелся, Адам Фомич! – тюремный смотритель натянуто улыбнулся, догадываясь, что ранний визит Брокера не предвещает ничего хорошего. – Все, кому полагается быть, тут как тут. Ни много, ни мало шестьсот двадцать семь душ!
- Тогда отчего так тихо? – нарочито прислушиваясь, Брокер удивленно посмотрел по сторонам и развел руками. – Ни единого гласа стенаний, мольбы, да и простого храпа. Неужто все почивают как невинные младенцы?
- Собственно есть средство… - тюремный надзиратель было замялся, но не видя смысла к запирательству, продолжил. – В водицу сонных капель подливаем. Для пресечения их преступных мыслей и гнусных привычек арестантов. Иначе никак невозможно, знаете, здесь всякая сволочь сидит. Днем от них пакостей ожидаешь, а по ночам - истошные вопли исходят. С сонными капельками в Бутырском замке воцаряется спокойствие и благотворный порядок.
- Стало быть, они у вас денно и нощно спят?
- Стало быть, так…
- Ну что же, до сего времени долг вы соблюли и службу несли исправно, за что вам честь и хвала, - многозначительно сказал Брокер, отчего у тюремного смотрителя по телу пробежали мурашки. – Именно поэтому в этот тяжелый для нас день я прибыл к вам по секретному поручению генерал-губернатора.
- Сам Федор Васильевич прислали лично ко мне? – тюремный смотритель испытующе посмотрел на Брокера, пытаясь понять, о чем тот думает на самом деле. Он хорошо знал, что покровительство Ростопчина стоит дорогого и означает беспрепятственное движение наверх.
Взять того же Брокера. Кем он был до встречи с Ростопчиным? Поручиком в отставке, изгнанным с должности помощником экспедитора, то есть человеком, лишенным карьеры, денег, связей. Стало быть, полным ничтожеством. Как говорится: «Ни кола, ни угла, ни жены, ни поросенка». Всего за два года службы Ростопчину он стал начальником полиции Москвы, лицом, лично представленным императору! Поистине взлетел из грязи в князи! Как можно не мечтать о подобном?
- Федор Васильевич решил вам доверить наиважнейшее дело, - Брокер многозначительно улыбнулся и присел на край неубранной кровати. - Да вы присаживайтесь, Модест Аполлонович, в ногах правды нет.
Смотритель уселся рядом, замер, боясь своим дыханием вспугнуть возвращавшуюся к нему Фортуну. Наверняка также ожидал своей судьбы Емельян Пугачев, в тайне надеявшийся, что Екатерина не посмеет во второй раз убить мужа. Не задавить по-собачьи, уморить голодом, извести отравой, а всенародно возвести на плаху. Потому как в глазах черни он все же был настоящим русским царем, коварно лишенным трона немецкой шлюхой.
Брокер нарочито медлил с переходом к сути дела. Достал табакерку, набил трубку, с удовольствием раскурил, мастерски пуская большие кольца дыма.
- Знаете, Модест Аполлонович, а ведь я свой жизненный путь начинал во флоте, - туманно заметил Брокер. - Ходил на корабле флагмана Фондезена, затем состоял переводчиком при адмирале Михаиле Кондратьевиче Макарове, тогда еще бывшем капитаном бригадирского ранга. Мы осматривали документы у встречавшихся в море английских кораблей и шведам кровь изрядно портили. Да, скажу вам милостивый государь, та была еще работенка! Подлинно адова служба!
«Куда он клонит?», - подумал тюремный смотритель с нарастающей тревогой, но вслух верноподданно заметил:
- Своим самоотверженным выполнением долга на месте главы московской полиции вы приносите отечеству наиважнейшую пользу.
Не обращая внимания на лесть, Брокер продолжил свою странную словесную игру:
- А вы знаете, Модест Аполлонович, закон, по которому живет океан?
- Не имел удовольствия ознакомиться, - обливаясь потом, растеряно пробубнил Иванов, пытаясь увязать эту престранную прелюдию с секретным поручением генерал-губернатора.
- Закон океана прилив и отлив, - поучительным тоном сказал Брокер. Он глубоко затянулся и бесцеремонно выпустил струю дыма в лицо тюремного смотрителя. – Все дело в непрестанной игре великих космических тел. Их незримом, но весьма ощутимом притяжении.
Полицмейстер изобразил рукой вокруг лица тюремного смотрителя круговое движение, поясняя:
- Так вокруг Земли движется Луна, а следом за ней несется вода океанов и морей. Уйдет Луна от берега, станет отлив, подойдет к другим берегам, и будет прилив. Казалось бы, что может быть проще для понимания? Но тысячи лет о подлинных причинах прилива и отлива никто не догадывался, пока этот феномен не объяснил сэр Ньютон.
- Все это чрезвычайно интересно, - сдерживая подкатившую тошноту, поморщился от дыма Модест Аполлонович. – Однако хотелось бы узнать, в чем, собственно, состоит поручение генерал-губернатора?
- Видите ли, - Брокер посмотрел на раскрасневшегося, обливавшегося потом Наполеоновского двойника, и решил не церемониться с его чувствами. – Федор Васильевич решил всех арестантов выпустить из Бутырки.
- Как?! - Воскликнул Иванов, становясь бледным, как полотно. - Это невозможно…
- Возможно, возможно, милостивый Модест Аполлонович, - сказал Брокер как можно ласковей, опасаясь, что смотрителя хватит удар. - Не просто так, разумеется. Перед выходом на свободу каждый из арестантов должен причаститься, поцеловать крест и, скажем, скрепляя клятву, подписаться под ней кровью.
- Ка-ку-ю клят-ву… - с трудом процедил тюремный смотритель.
- Что он не покинет Москвы, пока в ней будут французы, - ответил Брокер улыбаясь. - И каждый день, и каждую ночь, словно неутомимый прилив и отлив, станет неустанно поджигать в ней все, что можно предать огню.