Михаил Строганов – Московский завет (страница 7)
Собравшиеся офицеры переглянулись но, памятуя о происшествии с Верещагиным, промолчали.
- Судьба нашего священного города решалась без нас, ее законных властей. Как оказалось, сама клятва главнокомандующего не посрамить Москву также ничего не стоит! – Ростопчин свирепел от слов, представляя себя в образе пророка низвергающего огненную лаву на головы отступников. – Мне это не кажется простым малодушием выжившего из ума старика. Здесь попахивает изменой!
- Предательство чистой воды! – с места выкрикнул Брокер.
Ропот послышался над эполетами, но перерасти ему в явное несогласие генерал-губернатор не позволил:
- Однако, господа, не нам судить главнокомандующего. На это есть государь император. В свое время Михаил Илларионович перед ним предстанет и за все ответит.
- Тогда что нам остается делать? – Недоуменно спросил плац-адъютант майор Кушнерев. – Не прикажет ли ваше превосходительство… нам бежать, как и всем прочим?
В кабинете повисла тишина, и Ростопчин с каким-то неописуемым воодушевлением слушал, как под сердцем тикают его часы.
- Ни в коем разе! – граф резко прервал молчание. – Судьба распорядилась таким образом, что ни войскам, ни Кутузову, ни самому государю императору, а именно нам суждено уничтожить хваленого Наполеона и его непобедимую армию!
- Каким же образом? – поинтересовался адъютант Обресков. – Неужели и вправду засядем в Кремле и станем отстреливаться от Наполеона?
- С нашими силами и дня не продержаться, - заметил Кушнерев. – Предположим, отобьем кавалерийский авангард, но вслед за ней подойдет артиллерия с гренадерами, и все будет кончено в два часа.
- Хотя бы умрем красиво, - покручивая ус, заметил драгунский офицер Гаврилов. – А то, получается, Москву без единого выстрела сдаем! Приходи, француз, на зимние квартиры. Пей вволю, сладко ешь, мягко спи да покуривай трубочку на всем готовеньком. Стыдоба!
- Это нам еще не раз припомнят, что Наполеону Москву отдали на блюдечке с голубой каемочкой, - ехидно усмехнулся Обресков и лукаво посмотрел на Ростопчина. – Потомки такого сраму точно не забудут!
- Они молиться на наши имена станут! – Взорвался Ростопчин и, пресекая ненужные и бессмысленные с его точки зрения разговоры, бросил свою шпагу на стол. – Отнюдь не оружием врага одолеем. Мы победим нашим яростным духом.
Несколько секунд генерал-губернатор ходил по кабинету взад-вперед, словно что-то припоминая, или напряженно подбирал нужные слова. Затем остановился и почти шепотом произнес:
- Я видел однажды младенца, который улыбался при блеске молнии и при раскатах грома, но то был младенец. Мы не младенцы: мы видим, мы понимаем опасность, мы должны противоборствовать опасности. Мы не должны ужасаться, что Москва будет сдана. Мы всего лишь должны понять: ад должно отражать адом.
Ростопчин снял горящую лампаду и поднял ее над головой, как знамя:
- Сказано, что Бог есть огонь поедающий, а я – Его ростопча. Я тот избранный, кто этот огонь разожжет! От этой лампады заполыхает Москва так, что не уцелеет в ней ни одна живая душа!
Офицеры переглянулись, но возразить снова не посмели. Каждый из них знал, что для Москвы пожары были главной напастью, и если ее нарочно запалить после засушливого лета, то она заполыхает как горящий стог сена. Пусть сама мысль сжечь Москву и казалась им кощунственной, но идея таким образом разделаться с Наполеоном виделась вполне выполнимой. С военной точки зрения казалась практически безупречной.
- Отбросьте свое сомнение и малодушие, господа. Помните, как в ознаменование победы Петр Великий велел сжечь свой старый дворец в Преображенском? Вот так и мы должны сжечь свою старую Москву! Судьба избрала нас не для того, чтобы мы щадили себя, а тем паче жалели неприятеля! – В глазах Ростопчина промелькнули искры безумного восторга. – Вдумайтесь, прежнего спасителя Москвы звали Пожарский. Какая чудесная аллегория! Какое явное знамение Судьбы!
Глава 5. Колесо Фортуны
Смотритель московского тюремного замка Модест Аполлонович Иванов был человеком внешности чрезвычайно выдающейся, хотя ростом он и не вышел, комплекции значился упитанной, а голос имел пренеприятнейшего визгливого тембра. Незаурядность внешнего облика сводилась к поразительному сходству с Наполеоном Бонапартом.
В годы предшествующие Аустерлицу, когда все русское общество пребывало в состоянии влюбленности к императору Франции, Модест Аполлонович пожинал от этого обожания обильные плоды. Скромный чиновник без всяческих протекций и связей в одночасье становится завсегдатаем лучших московских салонов. В его жизнь врываются многочисленные амурные приключения, устроенные обожательницами Наполеона. В скорости, при тайном участии неведомого покровителя, он получает под свое руководство знаменитую Бутырку или, как его предпочитали именовать московские власти, тюремный замок.
Мистическая атмосфера начала XIX века с увлечением идеями о двойниках и антиподах только подстегивали интерес публики к скромной фигуре Модеста Аполлоновича. Оттого ему ни на минуту не давали покоя, расспрашивая, что он думает по любому, даже самому наипустейшему поводу. Тогда, обласканный вниманием тюремный смотритель и не подозревал, что каждый ответ записывается тщательнейшим образом, а затем его высказывания сличают с мнениями Наполеона, вычитанными из французских, немецких и английских газет.
Фортуна была столь щедра к Модесту Аполлоновичу, что он всерьез подумывал о скором своем призвании ко двору в Петербург и уже мечтал о титуле барона и браке с фрейлиной императрицы.
Увы, самые смелые грезы так и остались всего сладостными надеждами разыгравшегося воображения. Прежняя жизнь рухнула после разгрома русской армии при Аустерлице, и последовавшей вслед за тем резкой перемене великосветского общества к Наполеону. Восхищаться Бонапартом стало не просто дурным тоном, а верхом невежества и даже признаком государственной измены. Былой кумир отныне считался злым гением, средоточием пороков, воплощением всего отвратительного и мерзкого, что только может заключить в себе человеческая природа.
Богиня удачи отвернулась от своего недавнего любимца, и Модест Аполлонович в полной мере познал и глубину пренебрежения прежних друзей, и нескрываемое отвращение былых воздыхательниц. По капризу Фортуны он потерял все полученное волшебным образом. Только должность начальника тюрьмы оставалась за ним незыблемо.
Впрочем, светское общество злорадствовало и по этому поводу, находя аллегорию на скорое заточение Наполеона в Бутырку…
После вторжения французских войск, опасаясь скорой на расправу черни, Модест Аполлонович и вовсе перестал покидать тюремный замок, перенеся всю свою любовь и нежность на канареек, подаренных уже подзабытой воздыхательницей Бонапарта.
Каждое утро после пробуждения и каждый вечер перед сном тюремный смотритель подходил к клетке с птицами, подолгу их рассматривал, а потом как молитву напевал куплет одной и той же песни:
Кто знает, но может быть таким невероятным образом Модест Аполлонович утешал себя, невинного Бутырского узника, или видел в милых сердцу пташках аллегорию собственной неволи? Впрочем, злые языки, проведавшие про чудачества тюремного смотрителя, поговаривали, что таким способом Иванов пытался разжалобить Фортуну и вернуть ее благорасположение.
Узнавший о злоключениях тюремного смотрителя балагур и весельчак гусарский полковник Денис Давыдов не нашел ничего лучшего как послать в утешение Бутырскому страдальцу пару ящиков добротного вина и к ним присовокупить записку с цитатой из Боккаччо:
«Фортуна является с улыбкой на устах, с обнаженной грудью, но является она только один раз».
Ранним утром 2 сентября тюремный надзиратель Изот Перемягин проснулся от гулких ударов, раздающихся с тюремных ворот.
«Никак выспались до французов!», - подумал он с ужасом, прикидывая, как лучше встретить неприятеля: по-громкому – пулей или по-тихому - ножом.
Однако ж, видя, что не может совладать с волнением, трясущимися руками снарядил ружье и крадучись направился к воротам.
«Ежели прибыл один французишка, так можно и сразу ухлопать по неожиданности, ежели двое, то сначала отопру ворота, потом одного уложу пулею, а второго ножом, - поспешно продумывал свои действия Перемягин. - Если боле, то вовсе затаюсь, а там поглядим, куда кривая выведет».
Сквозь щель нераскрытых ворот надзирателю сначала явилась вороная конская морда, и только затем Изот ощутил из ноздрей исходящий горячий жар.
Почуяв приблизившегося человека, конь фыркнул, принимаясь нетерпеливо переминаться с ноги на ногу. Догадавшись о присутствии соглядатая, всадник тут же разразился неистовой бранью и принялся с удвоенной силой молотить в ворота эфесом своей шпаги.
«Родненький!» - отпустило от сердца у Перемягина, и он принялся расторопно отворять ворота.
Черный всадник стремительно ворвался на узкий, словно предназначенный к обороне, тюремный двор и смерил взглядом оторопевшего надзирателя.
«Эко зыркает, - уважительно и не без страха подумал Перемягин. – Что тебе сатана вкупе с антихристом!»
- Смотритель где? – Спросил всадник не церемонясь.
- Почивают-с…
- Кто в такое время спит?! – всадник резко вогнал шпагу в ножны и соскочил с коня. – Веди к нему живо!