Михаил Соловьев – Ребёнок без будущего (страница 12)

— Вы нарушили решение.

— Решение приостановило семейное изъятие. Медицинская стабилизация не является изъятием.

— Где ребенок?

— В федеральном центре короткого наблюдения.

Антон почувствовал, что сейчас может сделать глупость. Не юридическую. Физическую. Подойти, ударить представителя, разбить ему лицо, хотя лица у него в настоящем смысле не было. Но Лея смотрела на него снизу, и в этом взгляде была просьба не о мести.

О действии.

Он достал телефон и включил запись.

— Повторите основание.

Представитель посмотрел на него.

— Медицинская стабилизация нулевого субъекта.

— При наличии судебного запрета на изъятие.

— Судебный запрет не распространяется на меры сохранения жизнеспособности.

— Кто подписал?

Пауза.

— Федеральная ветвь.

— Имя живого должностного лица.

Еще пауза. Будущее не любило имена не только у детей.

— Заместитель координатора долгого права Тихон Зарецкий.

Антон остановил запись.

— Спасибо.

— Запись не имеет силы без верификации.

— Знаю.

Он отправил файл сразу в три места: судье Селивановой, Вольской и бывшей жене. Последнее было необъяснимо. Наверное, потому что впервые за много лет он хотел, чтобы кто-то из его прошлой жизни видел не его слова, а действие.

Лея поднялась.

— Куда его повезли?

— Я найду.

— Нет, — сказала она. — Мы найдем.

Слово «мы» прозвучало не как благодарность. Как приказ. И это было правильно. Если живой ребенок стал делом всех будущих, его мать имела право быть не приложением к процедуре, а первой стороной войны.

Федеральный центр короткого наблюдения находился там, где раньше был перинатальный корпус. Антон помнил его старое название: здесь рожали детей в годы, когда еще думали, что будущее начинается с крика и подписи в медкарте. Теперь здание называлось спокойнее: «Контур начальной стабилизации». На фасаде оставили рисунок матери с младенцем, но подсветку сняли. Ночью изображение выглядело как тень старой религии.

Попасть внутрь легально было невозможно. Нелегально — почти тоже.

Глеб сказал, что у него есть один вход. Потом добавил, что вход старый, технический, возможно, уже закрыт, а если не закрыт, то только потому, что система считает его слишком глупым, чтобы кто-то им воспользовался.

Технический вход оказался за старым кислородным блоком. Дверь была закрыта механическим замком. Глеб достал связку ключей.

— Откуда?

— У меня тревожное прошлое.

— Ты же прогнозист.

— Именно. Мы всегда готовимся к худшему и иногда прихватываем инструменты.

Замок открылся с третьего раза.

Внутри пахло хлоркой и теплым пластиком. Коридор был узкий, служебный, с трубами под потолком. Свет включался не сразу, а участками, будто здание просыпалось нехотя. Глеб шел впереди и смотрел в старую схему на планшете.

Коридор вывел их к стеклянной галерее. За стеклом были палаты. В каждой — капсула, приборы, мягкий свет. Две капсулы пустые. В третьей лежал ребенок. Не Ной. Девочка, старше, месяца три. Над капсулой горела строка: «Объект 06. Адаптация к прогнозу: 12%».

Лея остановилась.

— Как ее зовут?

Антон посмотрел на Глеба.

— Не знаю, — сказал тот тихо. — В документах только номер.

Лея подошла к стеклу.

— Нельзя так.

В соседнем блоке был Ной.

Он лежал в маленькой прозрачной люльке, к груди прикреплены датчики, на голове тонкая сетка считывания. Он не плакал. Просто спал, и это почему-то было почти невыносимо: ребенок спал так, будто доверял миру, который уже начал измерять его как угрозу.

Лея приложила ладонь к стеклу.

— Откройте.

За спиной раздался голос:

— Не надо ломать. Это только ухудшит протокол.

В конце галереи стоял мужчина в темном костюме без знаков. Лет сорок пять, спокойное лицо, седина на висках. Не представитель. Живой.

Антон узнал его по делу: Тихон Зарецкий, заместитель координатора долгого права.

— Вы быстро, — сказал Зарецкий.

— Вы нас ждали.

— Конечно.

Мара шагнула вперед.

— Откройте блок.

— Пока нет.

Лея повернулась к нему.

— Это мой сын.

— Именно поэтому он жив, — сказал Зарецкий. — Если бы мы хотели избавиться от проблемы, вы бы уже спорили не с нами, а с заключением о внезапной младенческой смерти. Не делайте вид, что не понимаете, насколько мягко мы действуем.

— Вы сейчас угрожаете? — спросил Антон.

— Нет. Объясняю границы. Угроза — эмоциональная форма. Я предпочитаю точность.

— Тогда точно: вы нарушили решение суда.