Михаил Соловьев – От полудня до полудня (страница 1)
От полудня до полудня
Михаил Соловьев
© Михаил Соловьев, 2026
ISBN 978-5-0069-6579-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
От полудня до полудня
Пролог
Первый год второй половины ХХ века начался интересной темой. К полудню вышли свежие газеты с новыми призывами к прежним интересам. Таковой темой стали трудовые подвиги. Люди, досрочно закончившие первую послевоенную пятилетку и пережившие войну, каждый на своем месте – честно делали свое дело. Коллектив «Известий» трудился вместе со всеми, возвращая страну к нормальной жизни.
Открывая «Известия» 1951 года, четко понимаешь: прошло время Маяковских – наступило время Сидоренко: «Восславим песней мира торжество!» – кричит первая полоса. И стихотворный тост:
За то, чтобы умолкли батареи
В глухих чехлах на долгие года.
За то, чтобы цвела земля Кореи,
Чтоб стал Вьетнам свободным навсегда!
Страна работала, приближала наступление коммунизма, в который все искренне верили. В молодости в него, кстати, верил и писатель Андрей Платонов, о котором «Известия» напишут в 1991-м.
Он умер в Москве 5 января 1951-го от туберкулеза, которым заразился в 1940-м от своего репрессированного сына-подростка (сын умер в 1943-м). Платонов прошел войну военкором в звании капитана. Но орденов, как Симонов и Шолохов, не удостоился. Последние годы жизни бедствовал. Его смерть прошла незамеченной. Лишь спустя 40 лет «Известия» опубликуют крик о помощи дочери писателя.
Гоголь – писатель мистический, и это доказывает даже судьба его московских памятников. К 100-летию со дня смерти Николая Васильевича Гоголя, в 1951 году, решили увековечить память классика на новый лад. Первый монумент, работы Николая Андреева, справедливо считавшийся шедевром скульптуры, украшал Пречистенский (Гоголевский) бульвар еще с дореволюционных времен. Советский скульптор Николай Томский создал новый памятник. Его поставили на месте первого, а «андреевский» Гоголь стал путешествовать – сначала переместился в Донской монастырь, а позже – во двор Дома-музея Гоголя на Никитском бульваре. Хорошо еще, что он не летал! Интересно: обоих авторов памятников Гоголю с разницей в 40 лет создавали скульпторы по имени Николай. А Томский даже звался… Николаем Васильевичем. Без чудес тут точно не обошлось!
Вот и в одной из московских семей в этом же 1951 году ближе к полудню появился на свет долгожданный сын, которого нарекли Андреем. О его появлении авторитетное издание, конечно, не указало ни строчки. Точно так же, как и о его уходе из этого мира не будет сказано ни единого слова. Но я все-таки не буду забегать вперед, а расскажу вам о жизни замечательного человека. За всю свою жизнь этот человек, как истинный патриот, сделает немало. Благодаря его усилиям в небо поднимется не один летательный аппарат, и не без участия Андрея Сергеевича граждане смогут без всяческих опасений добираться из одного участка в другой за максимально короткие сроки.
Это будет гениальный авиаконструктор своего времени.
Глава первая
Направление главного удара
Дым съедал глаза. Сергей, тогда ещё не Александрович, а просто Серёжа, лейтенант Зацепин, прижался щекой к прохладному стволу ППШ. В ушах стоял оглушительный звон после разорвавшегося рядом снаряда. Перед ним, в воронке, лежал молоденький санитар, и из его горла с бульканьем вытекала алая пена. Смерть была будничной и безжалостной.
Их батальон занял оборону в полуразрушенной деревне с незнакомым названием. Немцы контратаковали трижды, и к вечеру от роты осталось человек двадцать. Командир, капитан с посеревшим от усталости лицом, указал ему на самый уцелевший дом на окраине.
– Зацепин, там медпункт. У них рации нет. Сходи, узнай обстановку, сколько раненых, свяжись со штабом, если получится. Возьми с собой Сашку.
Дом оказался не домом, а чудом уцелевшей сельской школой. В классе с выбитыми стёклами пахло кровью, йодом и смертью. На партах, сдвинутых вместе, лежали раненые. Стонал кто-то тихо, кто-то громко, а кто-то уже не стонал вовсе.
И тут он увидел её.
Она стояла на коленях рядом с бойцом с развороченной ногой. Движения её были быстрыми и точными. Руки в крови по локоть, но ни тени сомнения или суеты. Она не замечала его, целиком отдавшись борьбе за чужую жизнь. Лицо – бледное, исхудавшее, но в глазах горел такой яростный, несгибаемый огонь, что Сергей на мгновение забыл, где находится.
– Сестра! – окликнул он, заставляя себя говорить строго, по-уставному.
Она подняла на него взгляд. Серые, усталые глаза, казалось, видели уже всё на свете. – Что, лейтенант? – Доложите обстановку. Я для связи. – Раненых семеро. Трое тяжёлых. Перевязочного нет, морфия нет. Если не эвакуируем до утра, умрут.
Она говорила чётко, без тени жалобы, словно докладывала о положении на фронте. И в этой её суровой сдержанности было что-то, от чего у Сергея сжалось сердце.
Ночью немцы начали артобстрел. Один из снарядов угодил в крыло школы. Послышался крик – рухнула часть потолка. Сергей, пригнувшись, бросился внутрь. Сквозь пыль и дым он снова нашёл её. Она прикрывала своим телом раненого юнца, а с балки прямо на неё сползала тяжёлая штукатурка. Сергей рванул её за шинель и оттащил в сторону – как раз в тот миг, когда балка с грохотом обрушилась на то самое место.
Она отшатнулась, отдышалась и посмотрела на него. В её взгляде не было страха – только холодная ярость. – Я могла его держать! – Вы могли там и остаться! – рявкнул он, сам испуганный до смерти за неё.
Они просидели в подвале до утра, прижавшись спинами к холодной земляной стене. Раненые стонали в темноте. Где-то наверху грохотало. В разгар самой оглушительной канонады она вдруг тихо спросила: – Как тебя зовут? – Сергей. – Я – Тамара.
Больше они не говорили. Но в тот миг, в аду войны, между ними протянулась невидимая нить. Нить взаимного спасения. Он спас её от балки. А она своим спокойным, твёрдым присутствием спасала его от отчаяния.
Под утро пришло подкрепление. Немцев отбросили. Раненых начали эвакуировать. Сергей помогал грузить носилки в полуторку. Когда подошла очередь Тамары, она была уже в чистой, хоть и пропитанной кровью форме. Она протянула ему свою красноармейскую кружку. – Пей. Чай, с сахаром.
Сергей выпил залпом. Горячий, сладкий чай был лучшим, что он пробовал в жизни. – Спасибо, – сказал Зацепин. – За всё.
Она кивнула, и в уголках её глаз дрогнули лучики морщин, похожие на улыбку. – Встретимся после войны, Серёжа. Расскажешь, как ты там, в своей мирной жизни.
Она прыгнула на подножку уезжающей машины. Он смотрел ей вслед, пока полуторка не скрылась за поворотом, увозя с собой частицу его сердца и обещание будущего, в которое Сергей теперь обязан был поверить.
Дым съедал не только глаза – он въедался в лёгкие, в поры, в самую душу. Сергей, привалился к грубо сколоченному аналою, изрешечённому осколками. Рядом отстреливался Сашка – Александр, – рядовой, пулемётчик, не раз спасающий Сергею жизнь.
Их было двое. Из всего взвода – двое. Остальные полегли вчера, прикрывая отход батальона. Они остались как дозор, как приманка, чтобы немцы думали, что деревня ещё держится. Деревня с незнакомым, гортанным названием, от которой теперь остались только головешки да этот старый, деревянный храм на пригорке.
Немцы взяли их в кольцо. Сперва обстреляли из миномётов, потом пошли в атаку. Они отбили три. На четвертую не было ни патронов, ни сил. Только холодная, ясная уверенность: свой долг они выполнили. Батальон успеет отойти.
– Серёга, – хрипло позвал Сашка, перезаряжая последнюю дисковую магазинную коробку к ППД. – Кажись, наш последний причал. Церковь-то, выходит, нам и домом, и крепостью оказалась.
Сергей молча кивнул. Он не верил в Бога. Его, как и всех, воспитывали в уверенности, что религия – опиум для народа. Но здесь, в этом пахнущем ладаном и кровью пространстве, под древними, почерневшими от времени ликами, было что-то, что заставляло сердце сжиматься не от страха, а от чего-то иного.
Немцы пошли в очередную атаку, деловито и методично. Видимо, поняли, что сопротивляться почти некому. Пули со свистом впивались в толстые брёвна стен, звенели о металл купола и креста.
И тут Сергей увидел его. Метрах в трёхстах, из-за развалин хлева, выполз расчет с огнемётом. Два фашиста, один с баллоном за спиной, другой – со шлангом и стволом. Ледяная волна ужаса подкатила к горлу. Сжечь заживо. Здесь негде спрятаться.
– Сашка! Огнемёт! – крикнул он, вжимаясь в пол.
Сашка, не отрываясь от прицела, дал очередь. Один из немцев упал. Но второй, огнемётчик, уже поднял ствол. Длинный, жирный язык пламени лизнул стенку храма, сухая древесина тут же занялась.
– Всё, – прошептал Сашка, и в его голосе не было страха, лишь горькая усталость. – Прощай, браток.
Он перекрестился широким, небрежным жестом, как делал это в детстве, и снова прильнул к пулемёту, отвечая на огонь короткими, экономными очередями.
Сергей же смотрел на огнемётчика. На этого человека в серо-зелёном мундире, который сейчас превратит их в живой факел. Он чувствовал, как по спине ползет жар от горящей стены. Смерть была в трёхстах метрах. И она была неизбежна.
В отчаянии он повернул голову. Его взгляд упал на большую, в золочёном окладе икону Божией Матери, висевшую на центральной стене. Лик был тёмным, строгим, глаза, казалось, смотрели прямо на него, сквозь дым и ужас происходящего.