Михаил Смирнов – Судьбы людские (страница 14)

– Генка, здоров был! – от ларька с пивом отделился худой испитый мужик в потрепанных штанах и пиджачке, несмотря на холодную морось. – Слышь, друг, не в службу, а дружбу, займи на пару кружек. Шланги горят, спасу нет. Сдохну ведь…

И словно преданная собачонка посмотрел на него.

– Ты с дуба рухнул, сосед? – не останавливаясь, сказал Геннадий. – Ты еще с советских времен должен мне и до сих пор отдаешь. Нет у меня. Отвали!

– Ну дай, Геша, – заканючил мужик. – Когда я сидел в кабинете, всем давал и тебе – тоже, а выгнали и никому не нужен. Сволочи!

Геннадий прошел мимо него. И правда, сидел в кабинете, подписывал бумаги, а потом попался на воровстве. На копейку спер, но выгнали сразу. И даже уголовное дело завели. Жена тут же разошлась с ним, квартиру оттяпала – не пропадать же добру, если конфискуют. И умотала из города, а ему задрипанную однушку на окраине оставила. Пусть отбирают – не жалко. И растворилась на бескрайних просторах нашей родины. А соседа таскали-таскали, припаяли условный срок и отпустили. Обрадовался сосед, что не посадили. Загулял от радости. И до сих пор остановиться не может…

Опять мысли о деревне. Геннадий завздыхал. Если бы в деревню ездил, все равно было бы полегче, тем более сейчас. Мешок картошки всегда бы привез. Соленья-варенье, овощи, а под зиму кусок мяса и сало шмат, а что ему еще нужно – ничего, но гордость, сволочь такая, покоя не давала. И обида осталась, что Ванька при матери был на первом месте, а теперь вообще стал главным. Но ведь он тоже сын и брат! Он тоже родная кровь. Но про него забыли или думали, что он и сам может всего добиться в жизни. И Геннадию было обидно. Многого не прошу, а всего лишь капельку родительского внимания, но его не было. Уж сколько лет прошло с той поры, как перестал ездить, а все равно было неприятно…

Он помнил, когда в городе уже вовсю стали перестраиваться, он в это время ездил в деревню. С неохотой ехал, через не хочу, и глаза бы не смотрели на деревенскую жизнь, представляя, что сейчас там творится с новыми веяниями. Наверное, потомки кулаков головы подняли, откопали припрятанные обрезы и принялись отбирать у народа отобранное кулацкое добро. Ведь должны были вернуться к старому. У кого что было, то и можно вернуть и распоряжаться этим, потому что ты прямой наследник и хозяин всего, что было у твоих предков. А Геннадий приехал в деревню и глазам не поверил. Как жили, так и живут, словно эта новая жизнь мимо них проскочила и забыла заглянуть в деревню. На работу ходят, хлеб сеют и убирают, сено заготавливают и все делают, чем обычно занимались. И ни одного крикуна на трибуне, ни одного потомка бывших кулаков или подобных им. Мир разделился на две половины. В одной стремятся к непонятной свободе и яркой жизни, а другая живет по-старому.

– Батя, а что вы не перестраиваетесь? – сказал Геннадий, когда они после бани уселись отдышаться на крылечке. – Ты же говорил, будто нашего деда в ссылку угнали, что землями владел – мама не горюй, и мельница была, и рыбозавод, и маслобойка, и еще много всякого добра… Ты же богатей! Что не пользуешься своим добром?

– Бренчать языками все горазды. По телевизору с утра и до вечера одна молотьба языками идет и никакого толку. Стоят и рассуждают, в какую сторону нужно двигаться, а самих не заставишь работать, – буркнул отец. – А на земле-матушке нужно работать от зари и до зари. Богат тот, кто душу в землю вкладывает, а не тот, кто горазд языками бренчать. А мы разучились ценить землю. И в деревне болтунов хватает, которые готовы хоть сегодня нарезать землю, а что с ней будут делать и сами не знают. Главное – хапнуть, а там трава не расти. Эх, люди-людишки!..

Он махнул рукой и замолчал.

И Геннадий молчал. Может, батя и прав, что люди перестали ценить землю. И за примером далеко не нужно ходить. Он же сбежал из деревни, потому что не хотел ковыряться в земле, а захотелось яркой и сладкой жизни. Да, что ни говори, а жизнь была яркой. И свобода была. А сейчас остался у разбитого корыта и что делать – не знал. Эх, жизня – горечь полынная!..

Мимо промчалась машина. Окатила его из лужи. Специально прижалась к тротуару и газанула. Дыхание перехватило, словно под холодный душ попал. И матюги на всю улицу и кулаком помахал, когда машина скрылась за поворотом.

– Вот и меня так, когда в магазин отправился, – проскрипел старичок и заторопился, пытаясь пристроиться рядышком с ним. – Никакой совести не осталось. Раньше попробуй старикам слово сказать, можно было по шее получить, а сейчас старичье стало лишним. Меня окатили водой и ржут, сволочи. А ведь у каждого есть родители. А если их окатят? Об этом не думают. Эх, скотские времена – горечь полынная…

Сказал и отстал, что-то продолжая ворчать под нос.

А что Геннадию ответить? Каждый на себе испытал эту жизнь, да не каждому по вкусу пришлась. И обратно не вернешь. Поздно.

Геннадий добрался до дома. Во дворе никого не видно. Над старой выработкой кружат вороны. Всполошились. Разорались. Видать, что-то напугало птиц. И они умчались.

Геннадий зашел в подъезд. Остановился. Постоял возле сломанной двери. Прислушался. Откуда-то доносились голоса. У кого-то был включен телевизор. Пахнуло жареной картошкой. У него заурчало в животе. Громко сглотнул. Хотелось есть. С утра маковой росинки не было, если не считать, что по дороге исподтишка, чтобы не заметили прохожие, он отщипывал кусочки от горбушки и потихонечку жевал. Вот и вся еда за весь день. И опять громко уркнуло от запаха картошки.

Геннадий затопал по ступеням. Матюгнулся, вытряхнув из почтового ящика всякие газетенки, как лечить, что лечить, как после уринотерапии начинается вторая молодость, а уж после курса приема собственного кала вообще можно стать бессмертным. Гадалки, целители, ясновидящие, экстрасенсы помогут избавиться от всех болезней, а от денег – это в первую очередь. Он чертыхнулся. Бросил газетенки на подоконник. Зашел в квартиру и громыхнул дверью. Содрал влажную куртку. Набросил на дверь. Пусть сохнет. Кепку на вешалку. Мокрые ботинки скинул и зябко повел плечами. Прошлепал в зал и плюхнулся на диван. Устал…

Не успел отдышаться, заторопился на кухню. Вспомнил запах картошки, и кишка кишке принялась протоколы сочинять. Сунулся в ведро. Есть картошка, но мало. А масла нет. Никакого. Завздыхал. А жрать-то хочется. Несколько небольших картошек помыл. Чистить не стал. В мундирах решил сварганить. Экономнее. Тем более есть огурцы, какие соседка приносила. Сейчас сварится картошка. На половинки ее, да с огурчиком, а еще лук четвертинками и с сольцой – у, какая вкуснятина!

И заторопился. Все приготовил. Картошку не стал доваривать. И с сыринкой пойдет. Так даже вкуснее и полезнее. Уселся за стол. Причмокнул, оглядывая его. В бокале чай горячий. В тарелке картошка нарезанная, рядом кругляши огурцов. Запах лука свербит нос. Ломти хлеба. И полная солонка соли. У, шикарно! И принялся хватать все подряд и есть, есть и есть…

Уже после ужина, прихватив бокал с чаем, он включил телевизор и уселся на диван, слушая новости. И не допил чай, когда в дверь торопливо застучали.

– Кого принесла нелегкая? – буркнул он, хотя по стуку узнал соседку Нинку, но сегодня у него никакого желания не было утешать ее на своей тощей груди. – Почти ночь на дворе, а она приперлась.

Он буркнул. Поставил бокал на стол и зашлепал к двери.

– Что ломишься? – хмуро сказал он, увидев перед собой низенькую полноватую рыжую соседку в ярком цветастом халате. – Я уж спасть собрался. Устал нынче. Никакой силы не осталось. Хоть самого, а тут ты примчалась…

И нарочито протяжно зевнул.

– Где шлялся весь день? – не обращая внимания на его будто бы сонное лицо, сказала соседка, оттолкнула его, прошла в зал и остановилась, уперев руки в бока. – Я уж весь кулак отдолбила о твою дверь. Думала, или его сломаю, или дверь высажу. Нечем заняться, что по городу носишься?

И вздернула тонкие бровки.

– Тебя мужик кормит, а мне приходится самому зарабатывать. Что пришла, спрашиваю? – буркнул Геннадий и снова зевнул – разморило в тепле. – Работу искал, а ты – мотался. Весь город объездил, во всех конторах был, и нигде не берут. Своих некуда девать, как говорят. Может, правда, бутылки собирать, как один знакомый посоветовал? Говорит, даже миллионером можно стать. Врет, наверное…

– Да погодь с бутылками, – отмахнулась Нинка и достала из кармана сложенный листок. – Телеграмму принесли, а тебя Митькой звали. Ты, Ген, извини, но я прочитала ее. На, смотри…

Нинка сунула ему развернутую телеграмму.

«Отцом плохо. Срочно приезжай. Тетя Фая».

Геннадий нахмурился. Что с батей случилось, если велят срочно приехать? Заболел, что ли… Склько лет ни слуху ни духу, а тут и адрес нашли, и телеграмму отбили. Если бы помер, так бы и написали, а то – плохо. И что это значит? Примчусь туда, а он жив-здоров, как уже бывало. Полежит, оклемается и снова занимается делами. А тебя сорвали с места. Правда, сейчас не с чего срывать. Работы нет, семьи нет, ничего – нет, а есть всего лишь головная боль.

– Что молчишь, Генка? – ткнула в бок соседка. – Ехать нужно, а ты застыл аки столб и ни словечка не проронил. Что там могло случиться, а?

И уставилась на него круглыми совиными глазами.