Михаил Смирнов – Судьбы людские (страница 16)

Геннадий не утерпел и остановился возле большого киоска, которого раньше не было. Магазин, а рядом этот киоск, возле которого толпились в основном мужики. Геннадий зашел в магазин. Остановился в дверях, оглядывая полки, на которых почти ничего не было. И раньше не разгуляешься, но хоть что-то было. Хлеб, к примеру, сахар и соль, спички и курево. Да много всего было, если перечислять. Даже спиртное было, но на время посевной и уборочной его не продавали. Запрет был. А сейчас взглянул на полки и мотнул головой, даже малой части не осталось из прошлой жизни. Продавщица с любопытством взглянула на него. Видать, новенькая. Хотела было что-то спросить, да поленилась. Навалилась на руку и прикрыла глаза. Можно и подремать, все равно никто не заходить…

– А почему полки пустые? – Геннадий обвел рукой магазин. – Зайди в любой магазин и глаза разбегаются. А тут…

Он пожал плечами.

– Это не ко мне, а к начальству, – протяжно зевнула продавщица и с любопытством взглянула на него. – А вы проверяющий, что ли?

– Нет, бывший проживающий, а теперь приехал в гости, – сказал Геннадий. – Помню, даже в старые времена здесь был товар, а сейчас хоть шаром покати…

– Если не с проверкой, тогда нечего и спрашивать, – буркнула продавщица, напрочь утрачивая интерес к нему. – Вон, идите в киоск и покупайте. Это жинка нашего директора держит. А нас скоро закроют, как сказали. Выручки никакой. Одни убытки. Зато его жинка развернулась, сволочуга!

И принялась лаяться, рассказывая все торговые сплетни.

Геннадий не стал слушать и вышел. Правда, процветают, взглянул на киоск, возле которого толпится народ. Одни хлеб покупают, другие за мелочевкой пришли, а мужики торопятся похмелиться – шланги горят. Огонь полыхает изо рта, того и гляди всё вокруг вспыхнет. Геннадий сунулся к киоску. Спиртным залейся. Любое и на любой вкус и круглосуточно! Он непроизвольно оглянулся на сельсовет, возле которого сиротливо бродила корова и все на этом. А сейчас еще уборочная не завершилась. И раньше запрещено было продавать спиртное в магазине. За это по головке бы не погладили. А сейчас пей – не хочу и вывеска на киоске «Райский уголок. Работаем круглосуточно». «Цивилизация, мать вашу так! В городе не просыхают, и здесь спаивают», – матюгнулся Геннадий. Хотел было что-нибудь купить, но раздумал и направился в сторону дома.

– Генка, ты, что ли? – окликнули и он увидел крепкую женщину в телогрейке и платке, которая навалилась на забор и смотрела на него. – Это же я, Марья Ястребова. В школе учились. Ты годом старше был. А тебя не узнать. Что, твоя зазноба не кормит тебя? Был лисапед, а сейчас вообще одни ободья остались. А что задержался? Зазноба не отпускала? Ладно, с батей успеешь попрощаться. Чать уж скоро выносить будут…

– Как – попрощаться? – перебил Геннадий, так и не признав женщину. Слишком долго его не было в деревне. – Кого вынесут? Что с ним случилось?

– Тю, будто не знаешь! Помер Егор Матвеич, помер, – поджав губы, сказала она. – Не застал его. Седни хоронить будут. Ко мне Анька Зуенкова прибежала и новость сказала. Я даже заплакала. Жалко Егора Матвеича. До последней секундочки не сдавался. Все надеялся, что выкарабкается. Ан нет, забрала его смертушка. И как теперь будет Ванюшка, светлая душа, даже не знаю. Убивается по родному отцу. Ни на шаг не отходит. А ты… Отец ждал, ты приедешь. А ты…

Она замолчала и махнула рукой.

– Как – помер? – замотал головой Геннадий, а в душе что-то сжалось, аж дыхание перехватило. – Мне же только вчера принесли телеграмму, что болеет. Я достал деньги. Примчался, а тут…

И замолчал, растерянно посматривая по сторонам.

– Дык, говорят, адрес не могли найти – это же сколько времени ушло, чтобы тебя в городе разыскать, что иголку в стоге сена, – махнула рукой тетка. – Оказывается, ты переехал на другую фатеру, а адрес не сообщил. Может, боялся. Времена, сам знаешь, какие. На улицу выйдешь и не знаешь, вернешься или нет. Я зазря шагу со двора не делаю. Как начинает темнеть, все двери на засов и никому не открою. А у вас в городе одни бандиты по улицам шляются. Телевизир включишь, а там страсть господня, что творится. Что говоришь, Генка? А, спасибо нашему участковому. Запрос сделал через милицию, что ли, так и разыскали тебя. А то батя письма писал, телеграммы отбивал, сам сколько раз ездил, покуда в силе был, а тебя и след простыл. Выбыл в неизвестном направлении. Он уж хотел было на поиски подавать, да отсоветовали. Сказали, если бы что случилось с ним, давно бы уж сообщили. А молчат, значит, живой. Но твой батя все равно всех знакомых просил, ежли повстречают тебя, пусть скажут, что ждет он. И не дождался…

Сложила руки под высокой грудью и замолчала, поджав тонкие губы.

– Манька, дай соточку на опохмелку! – раздался хриплый простуженный голос, и к забору подошел небольшой мужичок в галошах на кривых, словно у кавалериста, ногах, драной фуфайке, из-под которой выглядывала худая грудь с выпирающими ребрами. – Дай сотку, говорю. Потом верну или отработаю. Ты меня знаешь…

– Отстань, шалопутный, – отмахнулась женщина. – А что это тебя твоя ненаглядная чуть ли не голышом выставила? Не удовлетворяшь, что ли? Ну да, такую статуй обработать, племенной жеребец нужен, а ты – хиляк. Рожденный пить, в кровати спит.

И захохотала.

– Кто спит, а? Да я, если на то пошло, любую бабу ухайдакаю, – выпятил тощую грудь мужичок. – И не смотри, что тощий. Ты, Манька, не пудри мозги. Дай сотку, говорю, а то в следующий раз комбикорм не притащу.

И они принялись лаяться на всю улицу.

Геннадий растерянно потоптался возле них, потом махнул рукой и заторопился к дому. Там уже толпились возле забора. Кто-то заходил во двор, другие кучковались возле скамейки и все говорили и говорили…

Геннадий шагал, а к ногам будто гири привязаны. Жил и в голову не брал, что отец может умереть. Казалось, он будет жить вечно. Всегда хмурый, постоянно в работе, два-три слова скажет и все на этом. Лишь с Ванькой улыбался и разговаривал. Сказки ему рассказывал, а тот слушал разинув рот, и слюна стекала по подбородку. А бывало, брал Ваньку с собой и они шли в магазин. И Ванька, уж взрослый мужик, а улыбался словно ребенок, которому пообещали конфетку. И правда, возвращались, а Ванька хвастался всем, мол, смотрите, папка конфетки купил, и крутил в руке, а с лица не сходила улыбка и опять слюна на подбородке…

– Неужели Генка приехал? – раздались голоса. – Здоров был, Егорыч! Как делишки, Генка? Видишь, горе какое, Генка! А что не приезжал? Денег не было или желания? А не поздновато ли надумал с отцом проститься?

Вопросы посыпались со всех сторон. Одни протягивали руку и здоровались, кто-то похлопывал по плечу, а некоторые отворачивались, будто не замечали его.

Геннадий потоптался возле соседей, отвечая на вопросы, потом распахнул калитку. Прошел по заросшему двору. Осень пришла, а дрова еще не заготавливали. Остатки поленниц вдоль заборов, где выше, а там от земли едва поднимаются, теряясь в траве. А раньше, бывало, поленницы над заборами поднимались. Отец поверх рубероид положит, чтобы дождем не мочило. Огромные стоят, длинные. Дождь польет, и с рубероида, словно серебряные струйки, сбегают на землю, а если случайный луч солнца заденет – золото течет. А сейчас нечему сбегать, нечему сверкать… Двор захламлен. И повсюду сорняк вымахал. Репейник чуть ли не в рост стоит, да и крапива не меньше. Видать, отец заболел, и смотреть за двором некому стало. А Ванька… А что Ванька? Что с убогого возьмешь? Он живет в своем мире – этот взрослый ребенок…

Геннадий поднялся на крыльцо. И остановился. Почему-то страшно стало сделать этот шаг, после которого вся прошлая жизнь исчезнет, где были живы родители, где было все по-другому. Исчезнет, а что останется взамен? Геннадий пожал плечами. Он не знал, что будет дальше и как нужно жить…

Он стоял и осматривал двор. Несколько кур бродили по нему, копаясь в мусоре. Белый петух захлопал крыльями, хотел было заорать, и не получилось. Прохрипел и все на этом. Открытый сарай. Коровы уж давно не было. И козы не видно. Пару овечек держали, но сейчас тишина. Запустение пришло в дом. Матери не стало, а отцу тяжело было справляться с хозяйством, когда еще одна забота – Ванька, который постоянно требовал внимания. И отец выбрал Ваньку, забросив хозяйство. А Геннадий… Да что Геннадий? Он укатил в город за сладкой жизнью, а сейчас превратилась в полынь-траву, от которой горечь непроходящая и больше ничего. Пока была жива мать, он ездил и помогал. Матери не стало, он рукой махнул на деревню. И если бы не телеграмма, еще неизвестно, когда бы собрался и приехал сюда. А сейчас отца не стало. Не к кому будет ездить. А Ванька… А что Ванька? Он же не сможет жить один. Он неприспособлен к этой жизни. У Ваньки свой мир, в котором он находится. И куда его? Геннадий пожал плечами. Он не знал…

– Гена приехал, – заскрипела дверь на веранде, и на крыльцо вышла худая тетка Анисья в черном платье до пят, черном платке по брови, в руках молитвенник и носовой платок. – А что не заходишь? Боишься? Не боись, Генка. Отец словно живой лежит и улыбается, будто радуется, что отмучился и с мамкой встретился. А у самого лоб хмурый. Видать, так и думает, как же Ванечка один останется. Очень уж жалел Ванечку и расстраивался, что случись, как он жить будет. В интернат, наверное, придется отдавать. Ты же не захочешь этот хомут на шею вешать. А Ванечка… Сейчас сам увидишь, когда зайдешь…