Михаил Смирнов – Параллель 3. Изменения (страница 8)
- Ну, уважили, господин капитан, спасибо! Откуда песню эту знаете?
- Бабушка моя часто пела, считай с детства слышал.
Сотник покрутил головой.
- Бабка - казачка?
- Чистокровная, со Славянска-на-Кубани.
- А я с Тимашевской! - Обрадовался Семен. - Выходит, земляки, ваше благородие?
- Да я, господин сотник, казак наполовину. Родня по материной линии та да, вся с Кубани. Дядька из Краснодара...
- Екатеринодара - поправил сотник. - У нас, казаков, проценты не считают! - рубанул рукой Петрович. - Наша казачья кровь завсегда над другими верх возьмет!
Утреннее солнце играло на наборном пояске черкески и на латунном оголовье кинжала. На груди скромно поблескивала анненская "клюква"[6] с двумя Георгиями. И весь он такой был ловкий, подвижный, "как ртуть, толчком в ступе не попадешь", говаривала моя бабка. Сотник помахал рукой улыбающейся Анне.
- Анюта, вечером буду тебя настоящим шашлыком кормить!
Потом повернулся ко мне, посмеиваясь:
- Ежели командование нас опять не пошлет чухонцам бошки резать! Что там по сводке, господин капитан?
Я пожал плечами:
- Приказано дожидаться пополнения и на всякий случай занять оборону.
Петрович кивнул.
- Ну и ладно! Мои хлопцы у местных трех баранов взяли и курей.
- Постой - нахмурился я, - как взяли? Реквизировали, что ли?!
- Да ты что, комбат! За их чухонские марки купили, все честь по чести.
Вдали закуковала кукушка. Семен нахмурился.
- У, зараза!
- Ты чего?
- Да я ее, сучку, в это лето первый раз со спины услышал...
Есть у казаков такая примета, первый раз кукушку за спиной услышал - к смерти.
Помолчали, жмурясь на солнышко.
- Петрович, ты с какого года?
- С девяносто шестого, в этом году сорок стукнет. Ежели доживу.
- Да куда ты денешься! Мои сорок лет надо будет еще отметить!
- А ты, Михалыч, с какого?
- С девятьсот первого.
- Молодой ишо казачок! - рассмеялся сотник. - С красными воевать приходилось?
- Да нет, наш корпус в Дамаске стоял, мы с арабами рубились.
- А я вот с самого начала Гражданской и до замирения воевал. А теперь бок о бок вместе с красными... Чудны твои дела, Господи! А давай-ка, ваше благородие, твоих фильдеперсовых покурим!
Мой запас "Житана" улетучился за две первых недели, пришлось перейти на "Беломор". Но когда взяли Тампере, в табачной лавке я увидел свои любимые сигареты и скупил все.
В июне дни длинные, светлые. Как только фиолетовые тени от сосен стали удлиняться, на песочке у озера распалили пару костров и стали жарить шашлык и кур на вертелах. Кубанцы вместе с нашим поваром Елизарычем сноровисто крутили мясо на шампурах, остальные сколачивали столы,
нарезали овощи, хлеб. Привлекли к этому процессу нашу Анюту, помогать ей вызвался подпоручик Силантьев, ее тайный воздыхатель. Каждое утро возле палатки санинструктора колыхались на ветерке полевые цветы, аккуратно пристроенные под затяжку. Над Михаилом все слегка подтрунивали, но он не обращал внимания. А Анюта с улыбкой ставила цветы в воду.
Украсили столы березовыми ветками, Миша Силантьев преподнес Ане целый венок из цветов. Уж где он его собрал в этих лесах, трудно сказать. Анюта покраснела и прошептала:
- Спасибо!
- Оле хювя! - блеснул знанием карельского подпоручик.
Когда дивный аромат пополз по лагерю, господа офицеры стали облизываться и давать кулинарные советы. Заведовавший готовкой сотник сначала не обращал внимания, но когда чаша терпения переполнилась, он послал господ офицеров скопом и по матушке. Господа офицеры благоразумно удалились.
Я обошел все посты, попутно проверил оружие. В последний визит Винни привез нам тридцать новых винтовок СВТ-35, в общем, та же СВТ-38, только появившаяся в этой Параллели раньше. Несколько винтовок были с оптикой. Привез Валька и плохую новость. Бронекатер Михаила Лозинского был расстрелян из пушек линкора "Суоярви", весь экипаж погиб. Но тело Лозинского-младшего не нашли, что давало слабую надежду. Но очень слабую.
- Алексей весь черный стал, постарел сразу - сокрушенно говорил Винни. - Жалко мужика...
- Может не погиб Миша, выплыл? - вздохнул я.
- А, - Полев сокрушенно махнул рукой, - уже четыре дня прошло, и ни слуху ни духу... Алексей виду не подает, но я то вижу, как ему хреново...
Когда закуска была готова, сотник Кречетов о чем то заговорщицки пошептался с Елизарычем, тот покосился на меня и кивнул. Семен своей упругой походочкой подошел ко мне, за пять метров перейдя на строевой шаг, и вскинул ладонь к кубанке.
- Господин капитан, разрешите обратиться?
- Говорите, сотник.
- Тут такое дело... - он слегка замялся. - В общем, комбат, на сухую Троицу отмечать не по христиански.
Его разбойничьи карие глаза смеялись.
- И?
- Михалыч, мы давеча обоз финский взяли, помнишь?
- Ну конечно.
- А там ящик винца был, ты приказал Елизарычу его убрать...
Я усмехнулся.
- Раздербанить хочешь, Петрович?
- А как иначе? - с жаром спросил Кречетов.
Я махнул рукой:
- Приговариваю своей волей этот ящик к уничтожению!
- Любо, атаман! - засмеялся сотник.
Когда расселись за наскоро сколоченные столы, хорунжий Желтов поднял стопку.
- Господа офицеры, господа казаки! За светлый христианский праздник Троицы! Да охранит нас Матерь Божия от пули и от штыка! И пошлет Победу воинству христолюбивому! Ура, господа!
Все дружно прокричали "ура" и перекрестились. И даже я.
Потом негромко пели, я наигрывал на аккордеоне танго, вальсы, и единственную нашу барышню господа офицеры наперебой приглашали танцевать. Глядя на тонкую изящную фигурку, которую не портила даже мешковатая полевая форма, на раскрасневшееся красивое лицо, я мысленно взмолился: - "Господи, если ты есть, убереги ее! Ей и так крепко досталось! Убереги!"
Пальцы задумчиво перебирали клавиши трофейного аккордеона, что то мне стало грустно...
Рядом сел командир второй роты штабс-капитан Алахвари, мой замбой.
- Что задумались, ваше благородие? Или вино горчит, или шашлык не вкусный? Сыграй, командир!