Михаил Смирнов – Параллель 3. Изменения (страница 7)
Ну а мне навесили голый погон с одним просветом и назначили командиром 2-го ударного батальона. Михаила Лозинского командование РККА перевело на бронекатер, Шереметев младший попал на эсминец Краснознаменного Балтийского флота "Гневный".
В моем батальоне в основном были ветераны, у многих на гимнастерках белели Георгиевские кресты, а кое у кого поблескивали серебром и венки "Ледяного похода". Молодых добровольцев насчитывалось около трети батальона.
16 апреля мы выдвинулись к Муолаа, где батальон получил боевое крещение.
Приданная командованием РККА танковая рота при огневой поддержке батальона смогла преодолеть заграждения и надолбы так называемой "линии Маннергейма", и обеспечить наше продвижение вперед. Но дальше 300 метров продвинуться без потерь мы не смогли. К вечеру 16 апреля Муолаа был взят, мы потеряли три танка, двенадцать добровольцев убитыми и пятнадцать раненых, трое из них - тяжело...
Почти три месяца мы в деле. Взят Выборг, который финны называли Виипури, идем дальше, к Тампере. За три месяца потери в батальоне небольшие, сказывается опыт ветеранов. Справа - корпус Мерецкова, "красные". Периодически выходим с ними на радиосвязь. Когда наша третья рота при штурме деревушки Симпола чуть не полегла под минометным обстрелом, танкисты Мерецкова здорово помогли, за что им огромное спасибо. Когда выбили остатки 4-го егерского батальона из деревни, в запертом сарае нашли двенадцать трупов. Это были карелы. Женщины, дети, двое мужчин. Они смотрели светлыми глазами в высокое небо, а по лицам ползали мухи...
От Мурманска наступал 19-й мехкорпус генерал-лейтенанта Рокоссовского.
Эсминец "Гневный", где служил Шереметев-младший, в составе ударной морской группы участвовал в поддержке огнем высадки десанта в Хельсинки. Через четыре дня столица Финляндии была взята. Корабли Балтфлота вошли в Ботнический залив. Бронекатер Михаила Лозинского, которому к этому времени присвоили старшего лейтенанта, лазал по шхерам и вместе с другими судами выбивал финнов с островов.
Через полевую почту приходили письма из дома. Война шла к концу. Но еще оставался корпус генерала Хеглунда за Сайменским каналом.
В последних боях потери личного состава в каждой роте были ощутимыми, в основном "трехсотые", как говорили когда то у нас, на Земле. Финны дрались отчаянно, понимая что в плен мы не берем...
Небольшая деревушка среди озер и скал, финны отступили. Мы зашли в нее с юга. На выгоревшем от солнца дереве ворот был распят красноармеец. Молодой парнишка лет двадцати, светловолосый. Одна ступня отрублена, из глазниц медленно капала на грудь кровь. Глаз не было. На животе выжжена звезда, а на груди висела табличка - "Добро пожаловать, господа-товарищи!"
- Сссуки...- выдохнул за спиной прапорщик Орловский.
Все стояли молча.
- Прапорщик, - устало сказал я, - возьмите бойцов и снимите красноармейца с ворот. Только осторожно! Похороним с почестями.
После того, как истерзанное тело в обрывках гимнастерки РККА было предано земле, я повернулся к своим солдатам.
- Батальон! Слушай мою команду! Пленных - не брать!
При любой возможности приезжал Валька на своем штабном БТР-100.
Отличная машина, чем то напоминающая наш земной БТР-152.
- Старый, финны при отступлении травят колодцы. Так что смотрите там, поаккуратней!
И мы смотрели.
Остановились на постой в зажиточном селе Тариола. В нем даже кирха имелась. Уставшие и пропыленные бойцы тут же облепили колодец. Гремя цепью, ведро ухнуло в темную прохладу, а потом стало подниматься, ударяясь о стенки и плеща водой.
- Отставить! - заорал я. - Господа ротные командиры, кому я намедни рассказывал про отравленные колодцы? Извольте навести порядок!
- Так, господин капитан, пить то хочется, - сконфуженно пробормотал поручик Сергеев.
- Попьете, поручик. Только сначала надобно проверить эту воду.
Я осмотрелся. Прямо напротив колодца на скамеечке у ворот сидел седой финн и невозмутимо курил коротенькую трубку.
- Вот этого селянина тащите сюда!
Когда бойцы его привели, я показал на ведро:
- Выпей, папаша. Пожалуйста - добавил с улыбкой.
Финн насупился и пить отказался. Пришлось вытащить из кобуры трофейный "Лахти" и щелкнуть затвором.
- Или ты, морда чухонская, выпьешь, или я тебе башку прострелю.
Он залопотал что-то по своему.
- Аня, переведи, - бросил я через плечо.
- Он говорит, что эту воду нельзя пить, она плохая.
- Ясно. Спроси его, сколько еще колодцев в Тариола.
- Куинка монта кайвоа кюлясса он?
- Кууси - ответил финн.
- Так. Все колодцы вряд ли отравлены, из шести хоть один наверняка будет чистым. Господин поручик, - повернулся к Сергееву, - обойдите с этим бородатым хреном все колодцы, пусть снимет пробу. И на всякий случай прихватите с собой десяток господ офицеров!
Батальон наш был офицерский, как таковых рядовых не было, самый младший чин - подпрапорщик Петя Соловьев.
Как и следовало ожидать, из шести колодцев четыре были отравлены...
Утро, раннее, летнее. Сквозь прибрежные сосны тонким карандашом лучи солнца расчерчивают песок на берегу маленького озерца почти идеальной круглой формы. Вода в озере темно-синяя, прозрачная, в ней качаются отражения карельских сосен, а на дне наверное лежит среди прохладных камней мельница Сампо...
- Доброе утро, товарищ капитан!
Я улыбаюсь.
- Доброе утро, Аня!
Анна Тимолайнен, наш санинструктор и переводчица, красивая 19-летняя девчонка. Когда Добровольческая дивизия освободила Восточную Карелию, она была в финском концлагере. С началом войны в их деревню пришли финны, и загнали всех за колючку. Тех, кто пытался сопротивляться, повесили, прямо в центре деревни.
- Мы сначала не поняли ничего - рассказывала Аня. - У нас в деревне жили в основном карелы, уже больше трехсот лет. А потом пришли военные и стали нас выселять. Дорогу за мостом заминировали. И стояли на мосту. По дороге ехали на велосипедах наши мальчишки, человек пять. Мы из-за проволоки видели, что финны их остановили, о чем то спросили, потом пропустили. Прямо на мины. Мальчишки не знали, что дорога заминирована. А солдаты смеялись... Когда мины взорвались, четверо ребят еще были живы. Финны подходили к ним и разбивали прикладами головы.
Анна все это рассказывала без выражения, монотонно, поэтому сильнее цепляло...
После освобождения она не осталась в деревне, дом их семьи сожгли. Попросила зачислить ее в РККА. Ввиду того, что накануне войны Аня окончила фельдшерские курсы и знала финский, карельский и шведский языки, ее направили к нам, во 2-й ударный Крымский батальон.
Со спины неслышно подошел сотник Кречетов, командир разведроты. Я его разочаровал:
- Петрович, опять пластунский форс?
Сотник усмехнулся.
- Здравия желаю, комбат! Неужто шаги услышал?
Я повернулся. Обычно Семен носил простую полевую форму с тремя звездочками на защитных погонах, но сегодня на нем была черная черкеска с газырями, кубанка и мягкие кавказские сапоги.
- Да нет, ичиги твои даже на песке не слышны. А вот поясок звякнул.
- Не может быть!
- Шучу, шучу. Тень твою сбоку увидел, в следующий раз посолонь заходи.
Кречетов рассмеялся.
- Да, а чегой-то ты такой красивый?
- Так сегодня Пятидесятница! Негоже казаку такое забывать!
Казаку... Как то после освобождения очередной деревушки услышал я неумелое пиликание. Подпоручик Голицын пытался изобразить мелодию на аккордеоне, подобранном в финском блиндаже. Поморщившись от звуков, отдаленно напоминавших мяуканье кошки, я забрал инструмент и сыграл для начала марш Дроздовского полка. Подтянулись кубанцы.
- Господин капитан - обратился хорунжий Семеняка - а казачью песню сыграете?
- Казачью? - я улыбнулся и вспомнил бабушку. - Подтягивайте, станичники!
Потом ко мне подошел сотник Кречетов.