Михаил Сидоров – Записки на кардиограммах (страница 28)
Хронь – там.
Сперва бесило, потом допёр: в шестидесятых, когда вселялись, им было по тридцать.
Видишь – тупая бестолочь!
Это мешает, сильно.
Подумаешь: а ведь была когда-то девчонкой – трёхлетней, отзывчивой и открытой…
И совсем иной коленкор.
А бывает – никак.
Ну ведь был же, зараза, он малышом!
Маленьким чудом.
С ручонками, волосёнками, глазёнками в пол-лица… куда, бл…дь, всё делось?
Лежит, годами не мытый, перегар – мухи дохнут, и ханыжник вокруг, ханыжник, ханыжник…
Язык.
Зев.
Миндалины.
Периферические лимфоузлы.
Стетоскоп в уши:
– Повернитесь спиной.
Свастика!!!
Меж лопаток.
Аж затрясло.
У дедов моих семь орденов, пять ранений, а я – ноблесс облидж! – с собой совладал.
Raptus[7].
Бешенство.
Клокотание за грудиной.
Спокойно!
Выдохни.
Закрой глаза, посиди.
Ничего.
Пусть смотрят.
Подождут, гады!
Так.
Хорошо.
Отпустило?
– Э-э-э…На чём мы с вами остановились?
Аксиома.
Лучше не спрашивать:
– за что сидел;
– кем служил;
– где работает.
Беспристрастность страдает.
Я?
Что вы!
Ничуть.
Флегма.
Как Броневой.
Лоханувшись, похоронил пациента.
Курил, маялся, спать не мог.
А сосед стенку сверлил, непрерывно.
Четыре часа.
Как рукой сняло.
Откроют рот, скажут фразу – и будто голенькие на ладони.
Всё наперёд: поведение, речь, прихваты…
Атавизм, дремлющие инстинкты.
Озвучив диагноз на пьяной хате, можно нарваться на агрессив…
Пушкин спасает.
Александр Сергеевич.
– Анальгин? – И надменно: – Что, новей ничего нет?
– Старый конь борозды не испортит. Помните у поэта:
Во действует, без осечек!
Нет книг.
Иконостасы до потолка и «плазменные» панели.
Потолки подвесные, кстати.
Машина – Жужа.
Жена – Зая.