Михаил Шишкин – Мои (страница 21)
Помимо дневника он еще использует записную книжку. За тот же день находим в ней короткую запись: «Красота Grindelwald и женщины, как русские бабы».
Эти записи были напечатаны только после его смерти. То, чего хотел Толстой в своем дневнике, — это радикально честный разговор с самим собой, непрерывный безжалостный самоанализ. То, что волновало и мучило здорового молодого мужчину, чего он боялся и чего стыдился, — прорывается к нам сквозь бумагу и сквозь без малого два столетия на каждой странице. Его мучила дихотомия человеческого существа, неразрывная принадлежность и Богу, и зверю.
В «Войне и мире» он опишет, как князь Андрей будет слушать пение Наташи и думать об этом противостоянии: «…вдруг живо сознанная им страшная противоположность между чем-то бесконечно великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем-то узким и телесным, чем был он сам и даже была она».
Разрыв между «человеческим» и «животным», с которым уже столько поколений уживается человечество, не давал ему жить. Как и все ежедневное, обычное, мирское не имело для него никакой ценности из-за отсутствия в «низменном» «божественного». «Избави Бог жить только для этого мира, — напишет он в октябре 1901 года, уже подводя жизненные итоги. — Чтобы жизнь имела смысл, надо, чтобы цель ее выходила за пределы этого мира, за пределы постижимого умом человеческим».
Иван Бунин в «Освобождении Толстого» выразил это так: «Скотскую человеческую плоть, рая уже лишенную, это "мясо", уготованное грязной смерти, он всегда ненавидел».
Секретарь Толстого, Валентин Булгаков, вспоминал толстовское письмо: «Вы говорите, что существо человеческое слагается из духовного и телесного начала. И это совершенно справедливо; но несправедливо то ваше предположение, что благо предназначено и духовному и телесному началу… Благо свойственно только духовному началу и состоит не в чем ином, как все в большем и большем освобождении от тела, обреченного на зло, единственно препятствующего достижению блага духовного начала…»
Это пишет человек, который произвел на свет тринадцать детей.
Постоянный разрыв между сентенциями моралиста и рукой художника, между его человеческой природой и попытками найти спасение от нее, — вот что делает Толстого Толстым, который вызывал и продолжает вызывать у поколений читателей восторг и отвращение, непонимание и любовь.
Чтобы жить, нужно быть невосприимчивым ко многим вещам. У Толстого не было никакого иммунитета к жизни, он был ею болен и не знал от нее лекарства.
Без минимального прожиточного уровня подлости существование в этом мире невозможно. Нужно признать, что зло существует, что миллионы людей живут в нищете, воюют и убивают друг друга. Смириться и принять за норму, что люди страдают и умирают, а мы продолжаем завтракать, смеяться, зарабатывать деньги, рожать детей и рассказывать анекдоты. Мы способны на это, просто стараемся по возможности, не опускаться ниже определенного минимума подлости.
У Толстого не было этой способности. Ему было сложно влезть в наш мир, устроиться в нем. Бунин объяснял это так: «Совесть у него была "ненормальная", гипертрофированная. Вот он видит в зимний морозный день нищую деревенскую бабу: боже, какой приступ сердечной боли, стыда, омерзения к себе! Баба холодная, голодная, "а я в теплом полушубке, я сейчас приду домой и буду жрать яйца!"»
Всемирный потоп смел с лица земли только поверхность, от каждой твари осталось по паре, а с ними и вера в ненужность познания смысла творения, можно и без этого прожить: ешь, пей, веселись, на хорошенькой женись! Жизнь пошла своим чередом дальше, по допотопным заветам: плодись и размножайся, не почитай ни отца, ни матери, твори себе кумиров, желай дома ближнего, жены его, осла и вола, убивай, кради, прелюбодействуй.
У Толстого гигантские стихийные силы рвут самые основы миропорядка: «Без знания того, что
Писатель связал свое имя и фамилию любимого героя генетивной пуповиной. Это сам Толстой не мог жить, потому что не знал ответов на главные вопросы бытия.
Человек с таким адом в душе женился на 18-летней Софье Берс.
Катастрофа была предсказуема.
Виктор Шкловский в своей книге о Толстом внятно сформулировал их семейную проблему: «Она была в этом доме послом от действительности, напоминала о том, что дети должны жить, "как все", нужно иметь деньги, надо выдавать дочерей замуж, надо, чтобы сыновья кончили гимназии и университет. Нельзя ссориться с правительством, иначе могут сослать. Надо быть знаменитым писателем, надо написать еще книгу, как "Анна Каренина", самой издавать книги, как издает их жена Достоевского, и, кроме того, быть в "свете", а не среди "темных", странных людей. Она была представительницей тогдашнего здравого смысла, средоточием предрассудков времени…»
Мироустройство было его врагом. Мироустройство приняло форму самого близкого человека, которого он любил и который любил его больше всего на свете.
Он видел спасение своей души в том, чтобы отказаться от Ясной Поляны и графской жизни, от авторских прав на произведения, отдать землю крестьянам и уйти жить чистой жизнью в бедности и достоинстве. Она сопротивлялась своим единственным оружием: постоянными угрозами покончить с собой.
В 1894 году он написал в дневнике: «Все романы заканчиваются свадьбой, а зря: это всё равно что заканчивать произведение на эпизоде, в котором на человека в тёмном лесу нападают разбойники».
Человек, его Я — это осознающая себя смерть.
«Анна Каренина» — не о семейной драме или о женской страсти, как полагают сценаристы, регулярно подвергающие роман вивисекции: существует уже более 30 экранизаций.
«Мне отмщение, и аз воздам» — призыв к отказу от самосуда, от забрасывания камнями. Толстовский роман — верблюд, эпиграф — игольное ушко.
Внятным эпиграфом к роману могли бы стать слова любимого Толстым Блеза Паскаля, которого он без конца перечитывал и цитировал в своем «Круге чтения»: «Только Бог может заполнить вакуум в сердце каждого человека. Ничто из сотворенного человеком этот вакуум заполнить не может. Только Бог, Которого мы познаём через Иисуса Христа, заполняет эту пустоту».
Это роман о пустоте, которая поглощает каждого из нас. Каждый рождается со стандартным набором внутренностей, из которых самой важной, но недоступной анатомам, является черная дыра, которая всю жизнь засасывает душу, а в конце и тело.
Эту пустоту каждый пытается забросать, чем может: карьерой, семьей, детьми, деньгами, славой, хобби, футболом, политикой, сексом, видеоиграми, shorts на Youtube. Все зависит от размера дыры.
В «Исповеди» Толстой спрашивает: «Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?.. <…> Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, — ну и что ж?..»
Почему Анна покончила с собой? Что привело к смерти мать двоих маленьких детей? Охлаждение любовника? Жестокосердие мужа, который не соглашался на развод? Общество, которое отвернулось от ее? Чувство вины из-за того, что она нарушила христианскую заповедь и вошла во грех? Утрата позитивной самооценки? С точки зрения здравого смысла и сегодняшнего дня, нет никаких причин делать двоих детей сиротами. Значит ли это, что Анна осталась бы жить при современных неизмеримо более мягких социальных условиях? Тогда почему статистика утверждает, что в толерантной и благополучной Швейцарии каждый день одна женщина кончает жизнь самоубийством?
Толстой заражает Анну своей болезнью — отсутствием иммунитета к жизни. То, что для других закончилось бы безболезненно, для нее невозможно. Тайная интрижка вполне может быть лицемерно терпима окружающими. Но ложь была бы недостойна ее и потому невозможна. У каждого человека есть свой минимальный прожиточный уровень не только подлости, но и достоинства. Анна скорее умрет, чем превратит свою жизнь в недостойный фарс, как Облонские. Поэтому она — героиня романа о восстании.
Страсть Анны — не в удовлетворении желания, а в поиске спасения. Обычно женщина заполняет свою космическую пустоту детьми, мужем, домом и повседневными заботами, реже карьерой, творчеством. Но этого слишком мало для толстовской души, которой автор делится со своей героиней.
Анна ждет великой любви как ответа на главный вопрос бытия. Ей кажется, что огромная пустота может быть заполнена только огромной страстью. Для этого цунами любви объект не играет существенной роли и может появиться и в виде тщеславного аристократического красавца с усиками, подстриженными по последней моде. На месте Вронского мог быть кто-то другой. Главное, что ни один человек в мире не выдержит конкуренции со своей ролью, если она предназначена ему великой любовью.
Большинство перебивается без великой любви, довольствуясь меньшими в ожидании той единственной большой и настоящей. Толстой наделяет свою Анну смертельным талантом неспособности принять малое в ожидании великого. В борьбе за настоящую любовь Анна жертвует всем: своим социальным статусом, религией, семьей, детьми. Однако для автора романа это путь в никуда, поскольку ведет к уничтожению ближних и самой себя. Космическую пустоту невозможно насытить даже величайшими жертвами. Самоубийство Анны — не победа любви. Сокрушительное поражение.