Михаил Шишкин – Мои (страница 22)

Для зрителей бесконечных экранизаций «Анна Каренина» заканчивается на вокзале в паровозном дыму.

После показательной казни Анны роман продолжается еще пару десятков глав.

Толстой говорит, что величие Паскаля в том, что тот «неотразимо доказал в своей удивительной книге… необходимость веры, невозможность человеческой жизни без веры. Паскаль показывает людям, что люди без религии — или животные, или сумасшедшие, тыкает их носом в их безобразие и безумие…»

Вряд ли глагол «тыкать» корректен в отношении французского философа, но передает суть самого толстовского подхода: Толстой «тыкает» читателей носом в открывшуюся ему истину. Веру нужно искать и только так ее можно обрести.

С помощью Левина Толстой хочет показать способ борьбы с vacuum horrendum. Анна не ищет, она уверена, что уже знает ответ. И этот ответ — великая страсть как спасение — толкает ее в пропасть. Напротив, путь Левина — это неутомимый поиск, хотя и он тоже знает притяжение бездны. «Как счастливый глава семьи, как здоровый человек, Левин несколько раз был настолько близок к самоубийству, что прятал веревку, чтобы не повеситься, и боялся вынуть ружье, чтобы не застрелиться. Но Левин не застрелился и не повесился, а продолжал жить».

Герой Толстого находит ответ тоже в любви, но совсем в другой. На последней странице после грозы ему открывается истина: «Но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее — не только не бессмысленна, какою была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!»

Роман начинается с описания несчастливой семьи и кончается счастливым началом новой осмысленной жизни.

Вот ответ Толстого Анне: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

Заключительные слова Левина в романе звучат как самозаклинание его автора.

Толстой хотел бы прожить свою жизнь именно так. Не получилось. Перо до краев наполнило душу персонажа, но не автора. Толстой хотел идти путем Левина, но на самом деле он шел по пути разрушения, как и его героиня.

Он восстал против религии. Он восстал против устоев общества и государственности, против законов и против права частной собственности. Он восстал против своих книг. Против искусства. Его дом стал местом бесконечных конфликтов, превращающих семейную жизнь в фарс, еще более недостойный тем, что это Толстые, а не Облонские.

Если бы Левин прожил дольше конца романа, он, несомненно, пошел бы путем своего создателя, путем разочарования. Толстой сам так и не нашел ответа на вопрос всех вопросов. Знаменитые строки, с которых я начал, были написаны не молодым человеком, а стариком за несколько месяцев до его смерти: «Больницы, врачи, аптеки для того, чтобы продолжать жизнь; а продолжать жизнь зачем?» Жизнь уже подходила к концу, но он все еще так и не нашел ответа. Оставалась только пустота, которая раздирала его Анну, и теперь разрывала его.

Знаменитые слова идеолога-анархиста Бакунина «Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть!» позволяют лучше понять психологическую структуру не только террориста, но и художника. В основе каждого великого творческого человека лежит отрицание этого мира. Чем больше творческая сила, тем яростнее отрицается существующий порядок вещей. Вся жизнь Толстого — это бунт против унизительной банальности повседневности, против всего, что отвлекает от важного, от поиска ответа.

Первый мятеж Толстого, направленный против лицемерной цивилизации, против лживости общества рождался еще в уютных рамках традиции Руссо. Но его собственный настоящий выстраданный бунт, был направлен против природы самой по себе. Раз поток жизни течет неправильно, то он, Лев Толстой, сам должен был бросить ему вызов, остановить, встать поперек.

Его призывы стать вегетарианцем, не ходить на охоту, отказаться подчиняться закону, отказаться от частной собственности и т. д. и т. п. быстро снискали ему репутацию и славу «праведника», великого кающегося грешника, живого святого. Его невероятная харизма привела к нему тысячи восторженных последователей.

В своем отрицании неправедного мироздания Толстой пошел дальше и восстал против двух самых важных источников жизни: против инстинкта воспроизведения человеческого потомства и против творческого инстинкта. И то и другое — стремление создавать, точки пересечения человека с его Создателем. Толстой считал необходимым отбросить все земное, освободиться от кожи и плоти, чтобы стать обнаженной душой, чистым духом. Вырвать себя из тисков тварного и освободиться от гордыни творца.

«Крейцерова соната» — это перчатка, брошенная небу, объявление войны самой жизни.

Со всей толстовской мощью обрушивается он на животное в человеке, на его тело, последовательно идет до конца во всем, даже в отрицании жизни. Его неприятие плотского ведет к отвращению, к страху перед животностью и в конечном итоге к идее вымирания всего человечества: «"Но как же род человеческий?" Не знаю. Знаю только, что закон совокупления не обязателен человеку» (Дневник, 1910 г.)

Показав, как нужно писать величайшие романы человечества, он отказался от них и объявил писательство ерундой. Толстой заговорил об искусстве как о чем-то никчемном и аморальном. Когда друзья и родственники сетовали на то, что он больше не пишет, отшучивался. Забытый знаменитый Боборыкин вспоминал: «Когда я выразил сожаление насчет строгого запрета, наложенного им на себя, он выразился приблизительно так:

— Знаете, это мне напоминает вот что: какой-нибудь состарившейся француженке ее бывшие обожатели повторяют: "Как вы восхитительно пели шансонетки и придерживали юбочки!"

При этом он перед словом "француженка" употребил крепкое русское словцо».

Понятно, что отказ Толстого от писательства был неосознанно вызван тем удивительным чувством переполненности и одновременной пустоты, которое охватывает писателя после завершения большого многолетнего труда. Ему нужно было перевести дух. Легкие Толстого нуждались в большом количестве воздуха. Дыхания простого смертного достаточно, чтобы задуть свечу. Дыханием Толстого можно согреть все человечество.

Как только к писателю приходил следующий текст, как он снова все бросал ради письменного стола. После его «отказа от искусства» к нему пришли «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Хаджи-Мурат» — повести, без которых невозможно представить себе мировую литературу.

Смерть — трудолюбивая муза.

Страх смерти сопровождает каждого на протяжении всей жизни — у творцов приступы страха исчезнуть выливаются в приступы творческой энергии. Поздний рассказ Толстого «Записки сумасшедшего» повествует об ужасе, который охватывает человека перед смертью. Он долго работал над ним, возвращаясь к нему снова и снова на протяжении многих лет, но текст так и остался незаконченным. Чтобы изобразить ужас, Толстой прибегает к чисто графическим средствам: «Я пробовал думать о том, что занимало меня: о покупке, об жене — ничего не только веселого не было, но все это стало ничто. Все заслонял ужас за свою погибающую жизнь. Надо заснуть. Я лег было. Но только что улегся, вдруг вскочил от ужаса. И тоска, и тоска, такая же духовная тоска, какая бывает перед рвотой, только духовная. Жутко, страшно, кажется, что смерти страшно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, то умирающей жизни страшно. Как-то жизнь и смерть сливались в одно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разодрать. Еще раз прошел посмотрел на спящих, еще раз попытался заснуть, все тот же ужас красный, белый, квадратный».

«Записки сумасшедшего» были опубликованы посмертно в 1912 году, через год Малевич начал писать свои знаменитые квадраты.

В записях Толстого можно встретить бесчисленные размышления о неизбежности и желательности смерти.

Мысли об уходе, размышления о смертности человека — нити, из которых соткана вся ткань его жизни. Только осознав, насколько его жизнь была сознательной и отчаянной подготовкой к единственному, последнему моменту, становится понятным все его «странности», «отказы», «бунты». В сущности, бунт Толстого против природы, против самой жизни был ни чем иным, как бунтом против смерти, против неизбежного конца.

6 октября 1863 года он записал в дневнике: «Я собой недоволен страшно. Я качусь, качусь под гору смерти и едва чувствую в себе силы остановиться. А я не хочу смерти, а хочу и люблю бессмертие».

Вся его жизнь — это проигранная битва. Вся его жизнь — это постепенное осознание своего поражения и понимание того, что поражение нужно принять. Единственный способ победить смерть — принять ее. Сила Толстого — в этом осознании и принятии. В этом корни его отказа от ценностей жизни, искусства, всего, что кажется нам важным. Принятие смерти делает жизнь и все, что в ней есть, неважным.

Мы привыкли воспринимать смерть как зло. Нужно быть таким человеком, как Толстой, чтобы утверждать, что смерть — это добро, и поэтому нам не нужно ее бояться.