Михаил Шерр – Помещик 3 (страница 42)

Я сразу же вспомнил выражение двадцать первого века — «это не моя война».

И это именно про этих людей. Эта земля не стала им родной. Родное там, в Карачае. Поэтому и эта война для них чужая.

Но уходить чуть ли не половина боится. Старики помнят пережитое и однажды данное им «честное» слово генерала Ермолова.

— А говорят, что незаменимых людей нет. Виктора Николаевича нам сейчас никто не заменит, — говорю я, выслушав опасения, высказанные Асланом.

— Я заменю, — неожиданно говорит Василий, отложив свою миску. — Идите, Аслан, к своим, собирайтесь, завтра надо уйти. С русским начальством я буду говорить. Если надо, то и с самим Наместником. Вам разрешат вернуться, и никого не тронут, — кривая язвительная усмешка скривила чисто выбритое лицо брата. — Мое слово будет тверже ермоловского. Идите, собирайтесь, — повторил он.

Василий протянул руку и налил себе полную кружку местного крепкого вина. Я попробовал его и решил, что градусов в нем многовато. Да и оно мне просто не понравилось — редкая кислятина, и сразу же ударила в голову.

Но Василий спокойно его выпил и, отправив в рот два сухаря, начал громко и аппетитно хрустеть ими.

— Хорошо-то как, господа, вот теперь я верю, что мы отсюда выберемся.

Через несколько минут у костра мы остались вдвоем.

— А этот твой Андрей действительно сын Пелагеи? — неожиданно спросил Василий, приподнявшись с бурки, на которой он лежал, вытянув ноги в сторону костра.

— Действительно, — подтвердил я.

— А ты знаешь, Сашка, я ведь почти не помню нашу Сосновку. Мне кажется, это было очень давно и не со мной. Когда вернемся, я сразу же подам в отставку, не хочу больше служить, — Василий откинулся на бурке. — Наслужился, сыт по горло.

Полежав молча несколько минут, он поднялся и, скрестив ноги, сел на бурке.

— То, что Петр погиб, я успел узнать, — Василий взял кружку, из которой пил местный алкоголь, и понюхал ее. — Редкостная гадость. Каждый раз, когда приходилось пить, вспоминал наливки Пелагеи.

— Хочешь, налью?

— Нет, когда выйдем — тогда.

Василий встал и налил себе еще миску похлебки.

— Какая же она вкусная. Тут последнее время уже голодать пришлось. У местных баранов почти не осталось, а коров съели уже давно. Волей-неволей придется идти к губернатору.

— Не придется, я на всё это дело кучу денег выделил, но даже если всё окажется потрачено, знаю, где взять.

— Ишь ты, богатенький ты какой стал. Но ежели так, то хорошо.

Василий доел похлебку и неожиданно спросил:

— А где Лиза, жена Петра?

— В Ярославле, со своими девочками у брата. Недавно письмо мне прислала. Я её в Сосновку звал. Она написала, что приедет, когда вернусь.

— А замуж не вышла?

— Да вроде нет? А с какой целью интересуешься?

— Всё с той же, Сашка, интересуюсь. Если бы она за Петра не пошла, я бы ей свою руку предложил. Она мне каждую ночь снилась в этом аду. Только благодаря ей тут умом не тронулся.

Южная весна. Даже в горах — это южная весна. За два дня ситуация изменилась радикально, и мы за три дня вышли к Камбилеевке. Я всё опасался какой-то погони, совершенно не знаю почему. Из головы не шли слова покойного подполковника, что у нас мало времени.

Горцы уходили налегке, взяв только достаточно скудный домашний скарб. Всю скотину они действительно порезали за месяцы осады. Всего с нами ушло двести человек, в основном женщины и дети. Мужчин старше восемнадцати лет всех возрастов было тринадцать человек.

Из села я уходил последним, так как не верил никому, что турки останутся живыми. Поэтому и решил сам в этом убедиться. Когда Андрей доложил, что в селе никого не осталось, я подъехал, открыл ближайшую саклю с пленными и только после этого мы покинули село.

Всю дорогу назад я прикидывал, в какую сумму мне выльется эта экспедиция. Виктор Николаевич погиб, и я теперь не знаю, как мне искать концы. Но всё разрешилось совсем просто.

Уже на подходе к Камбилеевке ко мне подъехал Ефим.

— Их высокоблагородие, когда были ранены, перед тем как послать за вами, сказали, чтобы я вам вот это отдал, когда выйдем, — он протянул мне измятый лист бумаги, с одного края пропитанный кровью.

Я развернул его и прочитал:

«Я вложил в это предприятие всё, что у меня было. Если у вас, Александр Георгиевич, осталось что-то из обговоренной нами суммы, потратьте их на вами обещанное».

Так что моё обещание Василию выполнить мне не сложно. А при необходимости потраченное из отложенной суммы на помощь горцам найду чем пополнить.

На Камбилеевском посту нас ожидал очень раздраженный и нетерпеливый жандармский подполковник. С ним была казачья полусотня в качестве караула.

Я ехал впереди всех и придержал поводья, увидев летящего навстречу красивого офицера.

Глядя на него, я не смог удержаться от радостной улыбки и этим вызвал непонятную вспышку гнева.

— Вам, молодой человек, надо не улыбаться, а плакать, — кипя каким-то праведным гневом, с места в карьер начал он наезжать на меня.

— Это почему так, — я сделал паузу и закончил, — подполковник.

Он не ожидал, что я опущу слово «господин», и взвизгнул от неожиданности:

— Где Судаков?

В это время подъехал Василий, и я не успел ответить, как он оттеснил меня.

— Подполковник Судаков погиб. И похоронен в горах согласно его последней воле.

Подполковник растерялся и с довольно-таки громким звуком раскрыл рот, как будто подавился.

Василий достал из кармана немного мятый лист бумаги, на котором он что-то писал на последних привалах.

— Я поручик Нестеров. Вы, подполковник, будьте любезны передать это губернатору области, и чем скорее, тем лучше, — Василий ухмыльнулся. — И скорее для вас. А нас не задерживайте, пожалуйста.

Подполковник резким движением развернул лист и быстро прочел. Его холеное лицо сразу же стало бледным.

— И вы, поручик, считаете, что это должно попасть в руки губернатора?

— И как можно быстрее, подполковник. Не рискуйте своими эполетами или еще чем-нибудь. И мне плевать, кто вы такой. Я любого, кроме члена Императорской Фамилии, естественно, вызову на дуэль и будьте уверены: пулю всажу точно в лоб или, скорее всего, вообще между глаз. Люблю, знаете, это делать. Поспешите, подполковник, у вас дорога длинная, не теряйте время.

Взбешенный жандармский офицер ускакал в сторону Владикавказа. Василий долго смотрел ему вслед, а затем попросил меня:

— Расскажи-ка мне, Сашка, как дела в нашем имении? Когда и как ты вернулся в Россию.

Я несколько раз порывался рассказать ему о наших делах в Калуге, но Василий сразу же после рассказа о родителях пресекал мои попытки, говоря:

— Потом, Сашка, потом.

А тут он молча ехал и слушал меня, а я пел и пел, как курский соловей.

Мой рассказ о приобретении тороповского имения его просто потряс.

— А ты знаешь, что половина их земель когда-то принадлежала нашей семье? — спросил Василий, когда я закончил.

— Конечно, знаю, и был рад, что они опять нестеровские.

После моего рассказа о нападении на нас Каневского, Василий долго крутил в руках револьвер и, отдавая его назад, сказал:

— То, что ты говоришь, звучит как сказка. Ты встал с постели, а твоя Анна Андреевна из-за твоей спины и из-под подушки уложила наповал двоих. С трудом в такое верится, — недоверчиво тряхнул головой Василий.

— А ты Милоша спроси, если не веришь, — недоверие Василия меня даже задело.

Но он моей реакции или не заметил, или просто проигнорировал.

— Почему не верю? Верю, конечно, удивляюсь просто. Я про такое еще не слышал.

После рассказа об уплаченных долгах его и Петра, Василий долго молча ехал рядом и в конце концов дрогнувшим голосом спросил:

— И как ты со своею Анной сумел это сделать за какие-то полгода?