Михаил Шерр – Помещик 3 (страница 44)

Вечером седьмого дня из Ставрополя примчался знакомый жандармский подполковник.

Василий уже спал, он чувствовал себя достаточно скверно после всей этой эпопеи и спал иногда часов по четырнадцать, ложась в шесть часов вечера.

Жандарм откровенно этому обрадовался, вручил толстенный пакет мне и не успел я открыть рот, чтобы потребовать объяснения, как он развернулся и был таков.

От подобной наглости или разгильдяйства я остолбенел и ничего ему не сказал. Это, конечно, форменный беспредел!

Ежу понятно, что в пакете не амурная переписка, а какие-то серьезные документы, и адресат — поручик Нестеров, а уж никак не его брат.

Вскрывать такой толстый пакет и, наверняка, очень важный, я не стал и без всякой жалости пошел будить Василия. Мы с ним занимали, наверное, лучшее жилье в Екатериноградской, и у нас были отдельные комнаты.

Спал Василий очень чутко, хотя он сам сказал мне, что раньше за ним такого достоинства не замечалось. Но месяцы, проведенные в плену, выработали эту привычку.

Поэтому ни трясти его за плечо, или щекотать, например, голую пятку, мне не пришлось. Я просто от порога тихо позвал:

— Вася!

Он тут же открыл глаза и рывком сел в постели, привычно запустив руку под подушку за пистолетом. Поэтому я быстро сказал:

— Пакет из Ставрополя.

— Давай.

Он быстро прочитал содержимое пакета, вернее, большую часть вложенных в него документов.

— Вот видишь, Саша, как полезно иногда нашего Государя и его генералов мордой об стол водить. А эта наглая жандармская сука будет наказана. Обязательно доложу. Ты мне брат и я тебе естественно доверяю. НО порядок есть порядок. Немцы чем сильны? — Василий задал вопрос и тут же ответил сам. — Порядком они сильны, порядком Саша. А тут офицер, да не просто офицер, а жандарм, которому поручено смотреть именно за порядком, допускает такое.

Выражение «мордой об стол» он услышал от меня несколько дней назад, и оно ему очень понравилось. А против наказания наглеца жандарма я не против, только за.

Василий начал доставать из пакета документы и перечислять:

— Смотри, Саша. Я в отставку, сербы твои тоже. Господа офицеры, если выявят желание. Всем выплатят по два жалования за время плена и пожизненная пенсия в размере тысячи серебряных рублей. Нижние чины — в отставку и право селиться по своему желанию, дети их будут свободными людьми и не обязаны будут в обязательном порядке тянуть эту ненавистную рекрутскую лямку. Они сами и их бабы, у кого уже есть, тоже свободные люди. Им даже пожалуют с барского плеча денег на то, чтобы обосноваться где-нибудь, в размере моего офицерского жалования. А это, брат ты мой, тысяча рублей.

Последним Василий достал целую пачку и принялся ее изучать. Делал он это долго, мне показалось — целую вечность.

— А теперь, наверное, самое интересное. Наши друзья-горцы получают право заселить пустующие земли в долине Теберды. И им велено относиться к её природе бережно, потому что там будет вскорости основан курорт для больных туберкулезом. Все мужчины получат амнистию и охранные грамоты, не важно, какого кто возраста и воевал ли с нами. Сам понимаешь, это означает, что их женщины тоже. Они без своих джигитов никуда. И деньги им выдадут, чтобы обосновались на новом месте и завели хозяйство. Так что, Саша, твои капиталы Государь-батюшка побережет. А теперь угадай, кому предоставлено исключительное право строить курорты в Теберде?

Я слушал Василия и не верил своим ушам, и у меня были ощущения, что попал в какую-то сказку. Скорее всего, это какой-то розыгрыш или глупая шутка, не знаю, правда, кого.

«Сегодня пакет, а завтра, извините, мы пошутили» или вообще: «Пожалуйте в кандалы и в Сибирь-матушку».

У меня, наверное, всё это было написано на лице, и Василий, криво ухмыльнувшись, сказал:

— Не сцы, Сашка. Это не шутка, и ничего это не заберут назад. Прежде чем с генералом разговаривать, я спросил его о полномочиях, и он показал мне вот это все, без текста, — Василий потряс ворохом полученных бумаг, — с подписью Государя. Помнишь, Осман сказал, что нас должны были купить уже не люди Солимана, а англичане? Так вот, я точно не знал, но предположения были. И то, что я держу в руках всё это, подтверждает мои слова.

— А ты мне можешь рассказать, в чем дело?

— Нет, не могу, — жесткость в голосе Василия была такой, что мне просто её не с кем сравнивать. — Когда генерал Чернов вернется, тогда и узнаешь.

— Вот на все сто был уверен, что это всё взаимосвязано. Но раз ты многое знаешь, притом мне неведомое, объясни: как они просчитали, что я спасу Софью Павловну от медведя?

— Не знаю, Сашка. Для самого загадка. Возможно, что твоя история с управляющим была полной неожиданностью для этих кукловодов, и пошли экспромты. А тут еще и медведь подвернулся. Ты бы, если знал, то не дамку на руки подхватывал бы, с ней уже тогда ничего не случилось бы, а лес приказал бы обыскать. Уверен, что не стрелков бы нашел, они сразу же смылись, а вот лёжки — точно.

— Ты хочешь сказать… — начал я говорить, пораженный до глубины души.

— Саша, эти люди — такие твари, что они еще и не на то способны. Тут, понимаешь, с волками жить — по-волчьи выть. Если я прав, а генерал справится со своей миссией, то эта английская сука у нашего Государя по струнке ходить будет.

— Ты имеешь в виду… — Василий опять мне не дал договорить.

— Да, не состоявшуюся Александру Эдуардовну. Ты знаешь, что её первое имя при рождении было Александрина, а папаша её был Эдуардом. Так что если бы её покрыл наш русский кобель, то вполне можно было бы кликать её Александрой Эдуардовной.

— Как ты о венценосных особах, однако. Не боишься вслед за господами декабристами последовать.

— Не-а. Я же не с идиотом жандармским разговариваю, а с родным братом, который не побежит меня выдавать. Что ты думаешь, я идиот и не понял твоих интонаций и оговорок, когда ты о наших делах рассказывал? Или ты верноподданный по всем сторонам? — последние слова Василий произнес очень зло, и в его прищуре появилось то, о чем люди говорят: «в глаза смотреть страшно».

— Нет, конечно, — поспешил я сказать. — Просто всё это странно было слышать из твоих уст, недавнего гвардейского егеря.

— Всё это, Саша, в прошлом. Я в эту историю по дурости влез через карточную игру, будь она неладна. Из-за этого и пришлось у этой твари деньги занимать, — кого он имел в виду, понятно и без слов. — Ты не лезь больше с вопросами.

Василий начал говорить каким-то необычайно просительным тоном. И мне стало его ужасно жалко.

— Мы с тобой теперь вместе, и тебе не придется ничего такого больше делать и решать. Будешь свою Анечку любить, детишек с ней стараться почаще, чтобы Нестеровы размножились. Деньги для них будешь зарабатывать. Ты своим коровам хвосты крутить будешь. Здесь, в Теберде, санатории строить. Ты же понимаешь, Государь-батюшка аж на целых пятьдесят лет тебе и твоим детям выдаст привилегию. И ты, кстати, за заслуги получишь Святого Владимира четвертой степени, возможно, что еще и Георгия. Тут уж что Николаю Павловичу в голову взбредет.

— И это всё следствие твоего разговора с генералом? — только и оставалось мне спросить Василия.

— Да, я ему рассказал кое-что, слышанное у Османа в плену. И свои предположения. Государь сейчас, кстати, где-то на юге и возможно, что даже Головин не вписывал текст в чистые листы. За неделю фельдъегеря вполне доскачут до Новочеркасска и обратно. Мы с тобой, Сашка, теперь вместе, и я думаю, что будем дальше жить спокойно.

— Я обещал Виктору Николаевичу разыскать его сына, — об этом я до поры до времени Василию не говорил.

— Ну тогда придется нам еще Египет посетить. С этой сукой Николай Павлович, думаю, быстро теперь разберется, и мы сплаваем с целой английской эскадрой в Александрию, — Василий говорил серьезно, и я ему поверил.

— А ты думаешь, наш Государь сделает это, потребует у королевы? — засомневался я.

— Конечно, — Василий говорил об этом уверенно, как о решенном деле. — Раз подполковник Судаков тебя просил об этом, то Государь не откажет. Только зря ты мне этого сразу не сказал, придется дополнительно письмо генералу писать, в глаза опять лезть. Хотя теперь ты точно Георгия получишь, а после Египта — второго.

Самое удивительное, что царским милостям, транслированным на нас генералом Головиным, никто не удивился, и всё восприняли это как должное, даже Андрей.

Конечно, нижние чины, освобожденные нами, ликовали, еще бы: их ждет не продолжение тяжелой и опасной службы, а увольнение по царской милости совершенно свободными и богатыми людьми. Все получат больше тысячи серебряных рублей, и это большие деньги.

Любой точно обустроится в выбранном месте, купит землю, например, пятьдесят десятин в нашей губернии стоят в этом году не больше пятисот рублей. На остальное можно завести очень крепкое хозяйство. Так что наших нижних чинов наградили действительно по-царски.

Как поется в песне: наши сборы не долги. И получив такие известия о царских милостях, все наши люди быстро собрались, и уже следующим утром мы начали покидать Екатериноградскую.

Сначала надо всем заехать в Ставрополь, там всех ждут царские выплаты. Конечно, прежних темпов нет, но к моему удивлению, за день мы все равно проехали тридцать семь верст до станицы Павловская.