Михаил Шерр – Помещик 3 (страница 41)

Милош приказал тщательно обыскать захваченную поляну, на ней были кусты, и вполне в них кто-то мог укрыться. Также он лично убедился, что все турки мертвы и среди тел нет еще живых.

К моему удивлению, был всего лишь второй час пополудни, когда мы закончили все дела на захваченной поляне, и Милош позвал к костру, в который упал первый подстреленный мною турок, меня и Драгутина.

— Часть дела сделана. Кто, что думает, как дальше?

Я ничего не думал и развел руками. Понятно, что теперь надо брать других турок, но как.

— Сейчас подойдут наши горцы, — Драгутин обернулся и помахал рукой горцам, вышедшим в это время на поляну. — Они точно знают, что здесь как, доложат нам и решим.

Два дня, проведенных бок о бок, растопили лед недоверия и неприязни, и горцы с сербами отлично ладят.

Бекболат и Залимхан откровенно довольны исходом первого боя. Первый раз я увидел на их лицах улыбки, когда стало понятно, что наша взяла, и слезы в глазах при виде погибшего подполковника.

Но эти эмоции в прошлом, сейчас они шли к нам после проведенной разведки.

— Все есаул лучше чэм могло, — начал говорить Бекболат. Залимхан все понимает, но говорит по-русски очень плохо. — Турки если не сдадутся, то за дэнь два мы их пострэляэм. Опасны только тэ, на вэрхних тропах.

— А взять их можно? — спросил я, опередив сербов.

— Конэшно, если сдадутся тэ. На эти тропы можно попасть с поляны.

— А уйти они могут?

— Нэт. Они могут стрэлчть по аул. Но аул тожэ, — горец волнуется и с каждой фразой говорит все хуже.

— Ты говоришь, — уточняет Милош, — что стрелки в вашем селе не дадут уйти тем, кто засел на верзних тропах?

— Да, только ночь. Но… — Бекболат не может подыскать нужное слово, но понятно и так.

— А ты подойдешь к ним ночью? — хитро прищурившись, спрашивает Драгутин.

— Подойду, если со мной будут джигиты из села, — неожиданно совершенно чисто говорит горец. — Там были те, кто по любой тропе мог пройти ночью.

В том-то и дело, что были. Я вспомнил свой вопрос подполковнику и ответ на него.

Когда он принес мне чай, я спросил:

— Виктор Николаевич, я никак не могу понять, если зимой горные тропы непроходимы, то как по ним прошли беглецы и турки, которые сумели заблокировать их в селе?

— Так это же всё случилось осенью. Беглецы поняли, что по горным тропам вряд ли успеют пройти, у них, полагаю, были раненые, да и сил уже не было. То, что видим мы, это цветочки, по сравнению с осенью. А Осману просто повезло, что он сумел пройти, можно сказать, в самый последний момент и заблокировать их. Вполне мог погибнуть с таким огромным отрядом.

— То есть эта осада длится уже несколько месяцев? — удивился я.

— Да, и неизвестно, кто там в селе живой.

Драгутин зло прищурился и, оскалившись, тряхнул головой.

— Лазарь у нас турецкий знает лучше всех, и голосище у него, недаром столько лет певчим был. Пошли к нашим d в начале тропы, будем предъявлять туркам ультиматум. Скажем, что всех, кто был тут, мы порешили. Их ждет та же судьба. Ясно, думаю, всем, что за день-два мы перестреляем всех до одного. Позиция там отличная. Сдадутся — мы всех оставим в живых, запрем в саклях и уйдем, тех на тропах это тоже касается. Они, я думаю, Бекболата поймут, когда он им объяснит. А если не поймут, то выберем одну тропу, перебьем их, а другим покажем. Так глядишь и Османа возьмем.

Глава 24

К моему огромнейшему удивлению, турки после короткого раздумья приняли условия ультиматума Другутина. Особенно быстро это сделали те, кто сидел в засадах на верхних тропах. Мы были просто потрясены сверх всякой меры.

Наш штаб разместился в шатре-палатке командира турецкой полусотни, занимавшей маленькую поляну, и всё стало ясно, когда пленные турки принесли носилки с изможденным, умирающим человеком.

Это был Осман-паша, раненый прицельным выстрелом осажденных месяц назад.

Милош позвал Лазаря, и тот спросил турка, зачем он охотился исключительно на русских гвардейских офицеров.

Турок с трудом обвел нас своим угасающим взором и очень тихо прошептал:

— Мне за них хорошо платили. После первой победы над султаном египтяне стали мне их заказывать. Я их отвозил в Александрию и продавал посланцам Солиман-бея.

— Солиман-бею? — удивился Милош. — Он же враг твоего султана.

— У меня нет султана, я сам себе султан, — голос паши начал слабеть, и было видно, что он вот-вот умрет.

— А последнюю партию тоже ты должен был продать Солиману? — быстро спросил Драгутин. — И как ты узнавал, кто из офицеров служил в гвардии?

— Нет, эти уже были не нужны Солиману. Египтяне проиграли. Их должны были купить уже англичане. А кто гвардеец, я узнавал от одного человека из Петербурга. Он присылал мне список, а я платил за каждого, кто попадал мне в руки.

Это были последние слова, которые нам удалось понять. Осман еще пытался что-то сказать, но никто ничего не разобрал. Через полчаса он затих и вскорости умер.

Пока мы допрашивали умирающего Османа, Лазарь договаривался с турками, сидящими на верхних тропах. Узнав, что он умер, они согласились сдаться и еще до темноты спустились на поляну.

«Всё, — подумал я, когда последний турок бросил свой штуцер в груду оружия, сложенную пленными. — Осталось узнать, жив ли Василий, и уйти отсюда».

Жители села, похоже, не до конца верили, что всё закончилось и они больше не будут получать турецкие пули.

Лишь когда с ними еще раз поговорил Бекболат, из крайней сакли осторожно вышел древний старик и попросил его подойти.

— Это мой дед, — радостно объявил горец и бросился вперед.

Коротко о чем-то переговорив, он вместе со стариком зашёл в саклю, и из неё почти тут же вышел человек, одетый в какие-то лохмотья, но Милош сразу же признал в них остатки русского офицерского мундира.

Это действительно оказался русский офицер. Он, подойдя к нам на расстояние метров десяти, остановился и хрипло спросил:

— Господа, неужели вы русские, пришедшие по наши почти пропавшие души?

— Да, — я сглотнул подступивший ком и дрогнувшим голосом спросил, — среди вас есть поручик Нестеров?

— А куда он, интересно, мог деться от нас? — подошедший офицер неожиданно рассмеялся. — Это ему мы благодарны за спасение? И кто же так об этом позаботился?

— Я, его младший брат Александр.

— Я потрясен, сударь. Позвольте представиться, ротмистр Воробьев. А Васька в сакле сидит, держит вас всех на мушке.

Ротмистр повернулся к сакле, замахал руками и что-то закричал на непонятном мне языке.

— Это что-то местное, — спокойно сказал Милош, — но я не очень понимаю.

Почти тут же из сакли вышел еще один офицер и, опираясь на штуцер как на костыль, заковылял к нам. Чисто внешне Василия я не помнил, почему-то Сашенькины воспоминания в этом случае были стерты, но сердце внезапно забилось гулко и часто.

Почти подойдя к нам, он споткнулся обо что-то, выронил штуцер и начал падать вперед.

Двое казаков подскочили к нему и не дали упасть.

— Сашка, неужели это ты? Вот уж никогда не подумал бы, что ты на такое способен, — и неожиданно чуть ли не в голос заплакал. — Сашка, брат. Не может быть.

До последней минуты я не верил, что средний из трех братьев Нестеровых жив и нам удастся его спасти, как и других пленников Осман-паши.

Двенадцать русских офицеров, пятнадцать нижних чинов и двоюродный брат наших горцев Аслан со своей невестой Фатимой. Это те, кто укрылся в этом горном селе от Осман-паши после побега.

И еще тут были жители самого села, почти три сотни рода или тайпа Гирея. Удивительное дело, но оказалось, что за месяцы осады они понесли очень маленькие потери: двое нижних чинов из казаков и несколько местных.

А вот турок им удалось подстрелить почти два десятка, и почти все они были на счету Василия. Осман-паша знал об этом абсолютно точно. После ранения Османа у турок всё держалось на Ибрагиме, том янычаре, которого убил я, когда он пытался выстрелить в Милоша.

Корпуса янычар нет, а вот сами эти ребята еще, оказывается, есть.

В полночь мы сидим у костра на маленькой поляне, едим вкуснейшую баранье-говяжью похлебку с сухарями и пьем чай. По чарке красного вина было выпито в начале позднего ужина.

Мы — это я, офицеры-сербы, Василий, еще трое освобожденных русских офицеров, наши горцы и Аслан.

Пленные турки заперты в самых дальних саклях села, и их хорошо охраняют.

Завтра надо отсюда уходить, но я лично не знаю, что делать с населением села. Наши горцы сказали, что большинство хотело бы уйти и попробовать вернуться на свою историческую родину, в Карачай.

Там, конечно, до хорошего еще далеко, но они знают, что там лучше, чем здесь. Продолжать воевать с русскими желания ни у кого нет.