Михаил Шерр – Парторг 7 (страница 14)

Это не случайно от фонаря взятое, а система слоёв защиты. «Универсального раствора» не было: известь — против самых устойчивых инфекций, в частности против сибирской язвы; креолин — универсальный рабочий вариант, ящур и паразиты; и щёлочи — для очистки и усиления.

Всё Нижнее Поволжье, а Сталинград и его окрестности в особенности сейчас это зона повышенной опасности появления какой-нибудь эпизоотии, в том числе таких страшных и грозных как сибирская язва и ящур.

Поэтому к территории самого молочного двора я иду один, в сопровождении Лапидевского. Возле входа мы останавливаемся, на территорию самой молочной фермы мне можно будет зайти только с разрешения главного ветеринарного врача Опытной станции Михаила Николаевича Никольского. Он чем-то очень занят и не пришел в контору на встречу со мной.

На воротах фермы висит замок и на немой вопрос Лапидевского, старуха сидящая в будке на входе отрицательно покачала головой и медленно ответила:

— Михаил Николаевич не велели никого без него не пускать. Они в родильном.

Лапидевский вопросительно посмотрел на меня, что делать? Я развел руками и ответил:

— Вариантов нет, будем ждать. А пока вы мне расскажите об этой ферме и вообще вашем животноводстве.

В этот момент я вижу как товарищ Кузнецов берет у Михаила мои костыли и направляется к нам. Он быстро подходит и становится немного стороне, но так что ему всё видно и слышно, держа мои костыли наготове. Я тем временем внимательно осматриваю молочную ферму.

Молочная ферма или двор, представляет из себя четыре коровника по сто тридцать коров, но в идеале сто двадцать, сухостойный корпус, родильное отделение, телятник, молочную комнату, кормовой двор с пятью силосными башнями и навозную площадку.

Четыре коровника стоят парами, в центре, на одинаковом расстоянии от каждого молочная комната. Сзади них кормовой двор и пять силосных башен, высоких, круглых, изготовленных из какого-то металла. Слева от коровников сухостойное отделение, за ним и немного в стороне родильное, и в самом углу телятник.

Въезд и вход в переднем правом углу, а напротив, в заднем правом углу, навозная площадка и ещё одни чисто технические ворота. Они используются только с единственной целью: вывоза навоза. Это делается сразу же после его выноса из коровников.

Лапидевский, заметив как я внимательно смотрю на силосные башни, решил начать с них.

— Силосные бочки, Георгий Васильевич, изготовлены из американской листовой низкоуглеродистой оцинкованной стали. Они высотой двадцать пять метров, а в диаметре семь, объём почти сто тысяч литров.

Я довольно хмыкнул и перевел взгляд на навозную полощадку.

— Навоз не складируем, — продолжил пояснения Лапидевский, заметив мой взгляд в сторону площадки. — Вывозим каждый день на поле, в бурты. Зимой будем в навозохранилище за территорией. Купер специально настоял, а Михаил Николаевич его поддержал, чтобы навозная площадка была забетонирована и имела сток за пределы территории на траву. Никаких луж, никакой жижи вокруг коровников. Мухи, говорят, главный враг фермера.

— Они правы, и трава будет там отличной, — кивнул я.

Перед тем как зайти на территорию, я решил сначала выслушать рассказ Лапидевского о наших молочных стадах.

— Станислав Васильевич, — обратился я к нему, — какое у вас сейчас поголовье?

Лапидевский подтянулся, как перед докладом, и заговорил чётко, по-военному.

— Мясных коров ровно пятьсот, одиннадцать быков-производителей и уже пятьдесят два телёнка. Не знаю, как у американцев это получилось, но при транспортировке через два океана, а потом через пески Персии, они не потеряли ни одну мясную корову.

— От чего бык погиб? — спросил я.

— Травма при погрузке в Кейптауне. Сломал ногу на трапе. Пришлось забить. Но десять осталось, для пятисот коров этого достаточно, даже с запасом. Один бык наш, родной.

— А другие животные как?

— Тут потери были. Десяток молочных коров, тоже один бык, почти два десятка свиней и, конечно, сколько-то птицы. Но это всё было не критично, и, как я понял, такие потери при транспортировке были ими изначально заложены в показатели. Купер мне говорил, что при планировании они закладывали до пяти процентов потерь крупного рогатого скота, до десяти свиней и до пятнадцати птицы. Реальные потери оказались ниже по всем позициям.

— А были мясные коровы, которые приехали с телятами? — подробности транспортировки скота и птицы я совершенно не знал, однажды решив, что до определённого момента я в это дело вникать не буду.

— Нет, все телились уже у нас. Я вообще поражён профессионализмом американцев. Все коровы были стельные, первотёлок нет, пополам второй и третий отёл. Подобраны были так, что отёлы начались вот только сейчас, первый отёл был две недели назад. На каждое животное подробный паспорт, всё уже на русском. Кличка, дата рождения, порода, линия, номер отца и матери, история болезней, даты прививок. Такого у нас нет даже на лучших племенных заводах.

— Это потом расскажите, когда мясной двор пойдём смотреть. Расскажите, как молочных везли.

— Тут сложнее, конечно. Молочная корова животное нежное, нервное. Любой стресс и удои падают, а то и вовсе пропадает молоко. Но у них организацией транспортировки занимался гениальный человек. Непосредственно из Нового Орлеана они ничего не везли. Сначала до Буэнос-Айреса, потом до Кейптауна, а затем уже до Бендер-Аббаса. Это занимало не больше двадцати дней морем, затем две недели до Баку в составе больших автомобильных караванов, и затем максимум неделя к нам. Самая длительная доставка была сорок дней, самая быстрая ровно тридцать.

— На кораблях они как содержались? — поинтересовался я.

— Купер рассказывал, что на палубах ставили специальные загоны с деревянным настилом и подстилкой. Каждое животное в индивидуальном стойле, привязано, но может лечь. С каждой партией ехал ветеринарный врач, и два-три обученных скотника. Кормили сеном и концентратами, поили дважды в день. Навоз убирали три раза в день и за борт. На стоянках в Буэнос-Айресе и Кейптауне животных выводили на берег, на специально приготовленные площадки. Стояли в каждом порту не меньше недели.

Я покачал головой. Действительно, тут ничего не скажешь. Организацией действительно занимался, как сказали бы в двадцать первом веке, гений логистики.

— Вы, я слышу, хвалите нашу организацию транспортировки, — к нам неожиданно подошёл Джо. — У нас этим действительно занимается гениальный человек. Он был manager of military logistics. По-русски это означает специалист военного снабжения и транспортировки. Он в армии организовывал перевозки на Тихом океане. Тысячи тонн грузов, техника, люди, боеприпасы иногда уже чуть ли ни через весь Тихий океан. А потом ранение, госпиталь, и он тоже потерял… как и Генри… он потерял обе ступни. И твой протез, Георгий, вернул его к жизни. И, конечно, разве можно было отказать Биллу, когда он позвал на работу.

— Да, — согласился я. — Думаю, не каждый смог бы такое организовать.

— Он составил маршрут как военную операцию, — добавил Джо с нескрываемой гордостью за коллегу. — Каждый этап рассчитан по дням, в каждом порту контактное лицо, запас корма на каждой перевалочной базе. Даже ветер учитывал, в какое время года какие штормы на каком участке маршрута. Поэтому разные партии шли в разное время и разными путями.

Джо, рассказав о своём сотруднике, отошёл назад, бросив предварительно настороженный взгляд на старуху в будке, а Лапидевский продолжил:

— В сухостойном периоде к нам привезли примерно двадцать процентов коров, а конкретно — сто двадцать две. Они пополам второй и третий отёл. Остальные все стельные первотёлки. Сроки отёлов подобраны очень грамотно. Вот смотрите, — Лапидевский достал из кармана сложенный вчетверо листок с таблицей и протянул мне. Бумага была мятая, видно, что он носил её постоянно и часто разворачивал.

Я внимательно посмотрел на цифры таблицы и удивлённо покачал головой. Молочные коровы будут телиться в течение всего года, меньше всего летом: июнь четыре процента, июль-август по три. Осень и половина зимы уже двузначные цифры: сентябрь двенадцать, потом два месяца по четырнадцать. Зимой начало спада: декабрь опять двенадцать, а январь десять. И потом уже однозначные цифры: восемь, семь и пять в мае.

— А почему основная масса отёлов осенью? — спросил я, хотя Сергей Михайлович уже подсказывал ответ.

— Потому что пик лактации приходится на зиму и раннюю весну, когда коровы полностью стоят в коровнике, — объяснил Лапидевский. — Мы их контролируем, кормим по рациону, следим за каждой. А к лету, когда молока становится меньше, они частично выходят на пастбище. Летние отёлы же самые невыгодные: жара, мухи, пастбище неуправляемое. Поэтому летом телится минимум.

«Да, это конечно высший пилотаж, — подумал я. — Нам есть куда расти».

— А наши коровы? — спросил я.

— С нашими коровами, к сожалению, пока одни слёзы. Всякие эвакуации даром не прошли, — в словах Лапидевского прозвучала такая горечь, что я подумал, что он сейчас заплачет. Он отвернулся на секунду, провёл ладонью по лицу и продолжил глухим голосом. — Общая численность молочного стада у нас пятьсот двадцать шесть коров, наших всего тридцать шесть. Часть из них к нам пригнали из-под Харькова и Белгорода, потом на Волгу, потом ещё куда-то в Западный Казахстан. Половина стада по дороге пала, половину разворовали. Вернулась к нам малая часть, многие были кожа да кости. Мы их до самой зимы выхаживали, прежде чем они вообще на коров стали похожи. Американские ветеринары, когда их увидели, честно сказали: таких худых коров они в жизни не видели.