Михаил Седов – Убийства по делу о молчании (страница 5)

Но Туманов смотрел на фотографию Анны, ту самую, что была в деле. Девушка с прямым, честным взглядом. В ее глазах не читалось истеричности, надломленности. Была тихая, сосредоточенная серьезность. Такие не кончают с собой из-за абстрактной тоски. Их ломает что-то конкретное. Что-то очень жестокое и реальное.

И еще была одна деталь. В описи вещей Анны значилась «тетрадь в синем коленкоровом переплете, 96 листов, исписана частично». В деле этой тетради не было. В протоколе обыска комнаты – нет. В передаче вещей на хранение – тоже нет. Она исчезла. Куда? Следователь не посчитал нужным ее искать? Или ее кто-то изъял?

Туманов откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Перед ним выстраивалась картина. Коридор четвертого этажа. Поздний вечер. Девушка, загнанная в угол – не метафорически, а буквально. Кто-то или несколько человек давят на нее. Возможно, в той самой комнате 412, куда ее заманили или заперли. Ссора. Истерика. Потом – побег. Она вырывается в коридор. Бежит к окну – не чтобы прыгнуть, а чтобы просто отдалиться, открыть форточку, глотнуть воздуха, позвать на помощь? А за ней… за ней выходят другие. И что происходит дальше? Испуг? Случайный толчок? Или что-то более страшное?

А потом – тишина. Шок. И быстрый, без паники, сговор. Под руководством Ольги Родионовой, которая уже тогда умела управлять ситуацией. Они договорились, что это самоубийство. Что они «ничего не видели». И пронесли эту ложь через пять лет.

И теперь пришел счет. В виде призрака, который знал все детали. Который взял старый ключ – может, тот самый, что был вынут из двери комнаты 412 в день ее опечатывания. Который знал про надпись мелом. Который знал, куда заманить Ольгу – в подвал, к вещам погибшей, которые должны были стать последним напоминанием.

Кто это мог быть? Кто сохранил ключ? Кто так ненавидел ложь? Родственник Анны? Но их, по делу, не нашлось. Тот самый тайный влюбленный, Алексей Бородин? Возможно. Но он был частью сговора, он тоже молчал. Может, его муки совести переросли в безумие? Или… или это был кто-то совершенно со стороны? Кто наблюдал за всем тогда, из тени, и запомнил?

Туманов открыл глаза. На столе, рядом с копиями, лежала городская телефонная книга. Он нашел фамилию: Михеева Светлана Игоревна. Записан домашний адрес – не в общежитии, а в районе Петроградской стороны. Хороший район. Она явно устроилась в жизни.

А Ирина Глушкова, согласно справке из института, которую он затребовал утром, все еще жила в том же общежитии, но в другом крыле. Работала лаборанткой на кафедре.

И Алексей Бородин… он числился в аспирантуре того же института.

Все они были здесь. Рядом. Живые мишени в тире мстителя.

Туманов посмотрел на часы. Было уже поздно. Но сон не шел. Он встал, подошел к окну. За ним был типичный ленинградский двор-колодец, затянутый ночной мглой. В одном из окон напротив горел свет, и силуэт человека, склонившегося над столом, казался таким же одиноким и запертым, как он сам.

Завтра. Завтра он начнет с них. Со Светланы Михеевой. Он поговорит с ней. Не как следователь по делу о несчастном случае, а как человек, который хочет понять. Который ищет правду. Может, страх, который теперь висел над ними всеми, заставит ее говорить. Может, она, в отличие от Ольги, захочет сказать правду, пока не стало слишком поздно.

Он потушил лампу. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую только тусклым отсветом уличного фонаря на потолке. В кармане его пиджака, висевшего на спинке стула, лежал тяжелый, холодный ключ. Он лежал там, как осколок той ночи, как обломок правды, которая начала выходить на поверхность, пробивая толщу лет, равнодушия и лжи. И Павел Туманов, стоя у окна, чувствовал, как эта правда, жестокая и неотвратимая, начинает шевелиться, обретая плоть, кровь и голос. Голос, который шептал из темноты: «Ты могла сказать правду». И теперь он должен был его услышать.

Белая ворона

Петроградская сторона встречала утренним ветром с залива. Он гнал по улицам остатки ночного тумана, срывал с крыш последние пожухлые листья и вгрызался в щели между пузатыми, дореволюционными домами. Здесь пахло иначе, чем в районе общежития: не борщом и хлоркой, а кофе – настоящим, зерновым, который кто-то умудрялся доставать, – свежей выпечкой из булочной на углу и сладковатым дымом из труб котельных. Дворы здесь были не колодцами, а скорее уютными, замкнутыми пространствами с чахлыми палисадниками и ампирной лепниной, осыпавшейся, но все еще претенциозной.

Туманов вышел из машины за два квартала от нужного дома. Ему не хотелось привлекать внимание служебным «газиком». Он шел пешком, в гражданском пальто и фетровой шляпе, чувствуя себя не капитаном милиции, а скорее страховым агентом или визитером из ЖЭКа. В кармане пальто лежал блокнот и вечно холодный ключ. Он нашел дом – старый, серо-желтый, с высоким парадным, двери которого были украшены витражами, давно потерявшими цвет.

Подъезд встретил его запахом лакового пола, капусты и кошачьей мочи. Лестница вилась вверх широкими, некогда роскошными маршами, но ковры на них были протерты до дыр, а стены украшали не лепнина, а детские каракули и объявления о сборе макулатуры. Квартира Светланы Михеевой находилась на третьем этаже. Туманов нашел звонок – не один, а целую батарею из восьми кнопок с пожелтевшими бумажками. «Михеева» была на третьей слева. Он нажал.

Ответа пришлось ждать. Потом за дверью послышались быстрые, легкие шаги – не босые, а на каблучках. Щелчок дверного глазка, затем – цепочка, два оборота ключа. Дверь открылась.

Перед ним стояла девушка. Не женщина, а именно девушка, лет двадцати четырех, но выглядевшая моложе. Она была одета в небрежно-элегантный домашний костюм – плиссированную юбку из мягкой шерсти и шелковистую блузку персикового цвета. На ногах – дорогие, вязаные тапочки с помпонами. Волосы, уложенные в сложную, слегка растрепанную прическу, отливали медью. Она была красивой – яркой, ухоженной, пахнущей чем-то цветочным и дорогим, вроде духов «Калина красная» или даже заграничного шипра. В руке она держала шелковый платок с ярким узором, который медленно перебирала пальцами.

– Да? – голос у нее был высокий, мелодичный, но в нем прозвучала настороженность.

– Светлана Игоревна Михеева? – спросил Туманов, снимая шляпу.

– Я.

– Капитан милиции Туманов. Мне нужно задать вам несколько вопросов. По поводу вчерашнего происшествия в общежитии института.

Его лицо ничего не выражало. Он наблюдал. И увидел то, что искал: мгновенную, как укол, реакцию. Ее широко распахнутые, подведенные карандашом глаза сузились на долю секунды. Пальцы, перебиравшие платок, сжали ткань так, что костяшки побелели. Но улыбка – вежливая, светская – не сошла с ее губ.

– О Боже, эта ужасная история с Олей, – сказала она, делая шаг назад. – Проходите, пожалуйста. Только прошу извинить беспорядок, я как раз собиралась…

Квартира была небольшой, но обставленной с явным претензией на западный шик. В прихожей висело зеркало в золоченой раме, на крошечной консольке стояла фарфоровая статуэтка – пастушка с овечкой. Из гостиной, куда она его провела, веяло теплом от радиатора и запахом свежесваренного кофе. Комнатка была заставлена мебелью «а-ля рюс»: резной буфет, круглый стол под кружевной скатертью, диван, заваленный декоративными подушками в ярких, немыслимых для советского быта чехлах. На стене – ковер с оленями, но не дешевый, а добротный, ворсистый. На туалетном столике, у окна, стоял беспорядок из флакончиков, баночек и коробочек. И среди них Туманов заметил то, что искал подсознательно: квадратную, изящную коробочку с надписью на французском. Пудра. Импортная. Такая вещь стоила целое состояние на черном рынке или доставалась по большому блату. Для студентки, даже бывшей, живущей одной, – непозволительная роскошь.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала Светлана, указывая на кресло у стола. Сама она опустилась на диван, подобрав под себя ноги, как кошка. Поза была расслабленной, но ее спина оставалась неестественно прямой. – Вы знаете, я до сих пор не могу прийти в себя. Оля… мы же были знакомы. Учились вместе.

– В одной группе, – уточнил Туманов, садясь. Кресло оказалось мягким, проваливающимся. Он чувствовал себя не в своей тарелке.

– Да, в одной группе. Потом наши пути разошлись, конечно. Я вышла замуж, она пошла в аспирантуру… Но все равно. Это ужасно. Говорят, она поскользнулась?

– Предварительно, – кивнул Туманов, не спуская с нее глаз. – Вы вчера были в общежитии?

– О, нет! – она сделала широкий жест рукой, и шелковый рукав блузки соскользнул, открыв тонкое запястье с легкими золотыми часами. – Я там не появляюсь с прошлого года. У меня своя жизнь. Я выхожу замуж, мы снимаем эту квартиру, ждем, когда дадут кооперативную… Нет, вчера я была дома. Готовилась к встрече с родителями жениха.

Она говорила быстро, чуть ли не тараторя, как будто отрепетировала эту речь. Ее пальцы продолжали мять платок, сворачивая его в тугой, бессознательный жгут.

– Вы знали Ольгу Родионову хорошо. В то время, пять лет назад, когда вы все жили в одном общежитии.

– Ну… как все. Она была старостой, комсоргом. Мы общались.

– А с Анной Калининой общались?

Имя прозвучало в уютной комнатке, как удар хлыста. Светлана замерла. Ее взгляд, скользивший до этого по комнате, устремился в окно, где на подоконнике стоял горшок с геранью.