Михаил Седов – Убийства на линии фронта (страница 3)
Холодный, пахнущий формалином и стерильностью воздух морга показался почти освежающим после спертой атмосферы переулка. Елена Орлова стояла у секционного стола, накрытого простыней. Яркий свет без абажура заливал кафельные стены и никелированные поверхности, делая все тени резкими и глубокими. Она обернулась на звук шагов Громова, и в ее умных, чуть насмешливых глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
– Еще один клиент для моего заведения, Игорь Матвеевич. У тебя начинается горячая пора.
– У нас, Елена Сергеевна, у нас, – поправил он, подходя ближе. – Что скажешь?
Она кивнула на тело.
– Картина та же. Смерть от одного выстрела в основание черепа, практически в упор. Из того же оружия, я почти уверена. Баллистика подтвердит, но калибр тот же. Символы нанесены уже после смерти. Царапина на лбу – скорее всего, кончиком ножа. Рисунок на груди – кровью самой жертвы. Все очень аккуратно. Наш художник – перфекционист.
– Или имитатор, – уточнил Громов.
Елена чуть заметно улыбнулась уголком губ.
– Именно. Есть одна деталь. Посмотри на жетон. Точнее, на то, как он приколот.
Громов наклонился. Булавка была продета через ткань шинели и застегнута.
– Что с ней не так?
– Булавка английская. Фабричная. Новая, блестящая. А теперь вспомни, чем пользовались на фронте, если нужно было что-то прицепить? Проволокой, скрученной ниткой, самодельной булавкой из гвоздя. Такие блестящие штучки были огромным дефицитом. Их берегли для починки гимнастерок, а не для того, чтобы вешать побрякушки на трупы. Это деталь из мирной жизни. Как и слишком ровные, каллиграфические символы. Солдат, который захочет оставить знак, нацарапает его зло, криво, как получится. А здесь – старательное вырисовывание.
Она взяла скальпель и указала на узел, которым бечевка жетона была привязана к кольцу булавки.
– А это что за узел?
– Понятия не имею. Не морской, не армейский. Больше похож на те, которыми перевязывают коробки с тортами. Слишком аккуратный, слишком… гражданский.
Громов выпрямился. Его теория получала все больше подтверждений. Убийца создавал образ, компилируя его из обрывочных представлений о войне, о мести, о тайных знаках. Он не был частью этой реальности, он ее конструировал.
– Что-нибудь еще? – спросил он.
– Под ногтями чисто. В карманах, кроме пыли, ничего. Но в волосах я нашла вот это.
Елена протянула ему маленькую чашку Петри. На дне лежало несколько темно-зеленых волокон, похожих на ворс.
– Слишком грубые для ткани одежды. Похоже на брезент. Старый, армейский. Возможно, с плащ-палатки или чехла для техники.
Громов кивнул, забирая чашку. Брезент. Синее стекло. Гражданский узел. Детали мозаики, которые пока не складывались в единую картину, но уже явно противоречили основной, «ветеранской» версии.
– Спасибо, Лена, – сказал он тише. – Ты видишь больше, чем просто раны.
– Это моя работа, Игорь. Читать то, что написано на телах. А твоя – читать то, что написано между строк. И, судя по всему, в этом деле текста между строк гораздо больше, чем в самих строках.
Выйдя из морга на улицу, Громов почувствовал, как изменился город. За одни сутки новость о втором убийстве расползлась по Порт-Арску, как чернила по промокашке. Она не кричала с газетных полос – там печатали только о восстановлении заводов и рекордах портовых грузчиков. Она шептала. Этот шепот Громов теперь слышал повсюду. В очередях за хлебом, где женщины испуганно переглядывались и плотнее кутали детей. В трамваях, где мужчины в потертых шинелях сбивались в группы и вполголоса обсуждали последние события, бросая косые взгляды на каждого входящего офицера. В курилках на заводах, где слова «фронтовики» и «справедливость» произносились с опасной смесью страха и одобрения.
Он зашел пообедать в небольшую пельменную на углу улицы Восстания. Густой пар, запах вареного теста, лука и дешевого табака висел в воздухе плотным облаком. Заведение было набито битком. Рабочие, демобилизованные солдаты, портовые грузчики – все сидели плечом к плечу за шаткими столиками, покрытыми клеенкой. Громов взял свою порцию пельменей и сел в углу, откуда было хорошо видно и слышно весь зал. Он не ел, а слушал.
– …второй уже. Снабженец. Говорят, на фронте пайки солдатские на сторону толкал, а сам икру жрал, – говорил хриплый голос за соседним столом. Его обладатель, пожилой мужчина с лицом, похожим на печеное яблоко, залпом выпил стопку водки.
– Правильно делают, – поддержал его молодой парень с пустым рукавом, заправленным за пояс. – Власть их не трогает, у них броня и связи. Так хоть ребята наши порядок наведут. Справедливость должна быть.
– А что за знаки-то на них рисуют? – спросил третий, с опаской оглядываясь.
– Говорят, это знак их братства. «Мстители», вроде как. Они еще на фронте поклялись всех крыс тыловых к ногтю прижать. Кто кровь проливал, тот и судить право имеет.
Громов медленно жевал остывший пельмень. Легенда рождалась на его глазах. Она была простой, понятной и, что самое страшное, желанной. Люди, уставшие от войны, от потерь, от несправедливости мирного времени, хотели верить в этих мстителей. Они хотели верить, что есть сила, способная покарать зло, до которого не дотягиваются руки закона. Убийца давал им эту веру. Он превращал свои кровавые преступления в акт высшего правосудия, и город готов был ему аплодировать.
Эта народная молва была опаснее самого убийцы. Она не только создавала ему идеальное прикрытие, но и мешала следствию. Свидетели теперь будут молчать, сочувствуя «мстителям». Окружение жертв будет лгать, боясь стать следующими. Он боролся не просто с хитроумным преступником, а с мифом, который тот породил. А мифы, как известно, пуленепробиваемы.
Квартира майора Зайцева разительно отличалась от скромного жилища инженера Афанасьева. Она располагалась в «генеральском» доме, с высокими потолками, дубовым паркетом и тяжелыми бархатными шторами на окнах. В воздухе стоял густой запах нафталина, дорогих духов и чего-то лекарственного, скорее всего, валерьянки. Громова встретила вдова, Антонина Зайцева – высокая, еще красивая женщина лет тридцати пяти, с гордой осанкой и заплаканными, но злыми глазами. На ней был дорогой шелковый халат, а на пальцах поблескивали кольца с камнями, которые в 1946 году выглядели вызывающе.
– Чем могу помочь следствию? – спросила она ледяным тоном, усаживаясь в глубокое кресло и закуривая папиросу в длинном мундштуке. – Вы ведь все равно ничего не найдете. Их не найдешь.
– Кого «их»? – спокойно спросил Громов, садясь напротив. Он не стал доставать блокнот, чтобы не усиливать официальность момента. Его память была лучшим блокнотом.
– Тех, кто это сделал. Этих… мстителей, – она выдохнула дым и с горечью усмехнулась. – Весь город о них шепчет. Решили, что Ваня мой был вором и негодяем. Проще всего обвинить того, кто уже не может ответить, правда?
– Моя задача – найти факты, а не слушать шепот, Антонина Петровна. Ваш муж делился с вами своими опасениями? Ему кто-нибудь угрожал?
– Ваня? – она снова усмехнулась, но на этот раз в ее глазах блеснул страх. – Он был сильным человеком. Он никого не боялся. Но… в последнее время он был не в себе. Дерганый какой-то. Плохо спал. Все говорил, что прошлое возвращается.
– Какое прошлое?
– Фронтовое, какое же еще! – она раздраженно затушила папиросу в тяжелой мраморной пепельнице. – Он не любил об этом говорить. Война – мужское дело. Я знаю только, что он служил под началом одного очень влиятельного человека. Очень… уважаемого. Они вместе через многое прошли.
Громов почувствовал, как напряглись все его мускулы. Это была первая ниточка.
– Фамилию этого человека вы знаете?
Вдова на мгновение замялась. Ее взгляд метнулся в сторону массивного письменного стола из мореного дуба, стоявшего в углу комнаты.
– Нет. Не помню. Ваня не называл фамилий.
Она лгала. Громов видел это по тому, как ее пальцы стиснули мундштук, как она отвела взгляд. Он не стал давить. Вместо этого он перевел разговор.
– У Ивана Григорьевича были конфликты на службе? Может быть, с подчиненными?
– Конфликты? У него в подчинении были сотни людей! Конечно, были недовольные. Но чтобы убивать… нет. Это не они. Это что-то старое. Что-то, что он привез с войны.
Громов поднялся и подошел к окну. Из него открывался вид на тот самый двор-колодец. Сверху сцена преступления казалась еще более зловещей и театральной.
– Могу я осмотреть его личные вещи? Письменный стол?
– Пожалуйста, – равнодушно махнула она рукой. – Там только бумаги по службе. Он ничего важного дома не хранил.
Громов подошел к столу. На нем царил идеальный порядок. Аккуратные стопки бумаг, дорогая чернильница, фотография жены в серебряной рамке. Он машинально подергал ящики. Верхние открылись легко. В них лежали канцелярские принадлежности, бланки, какие-то накладные. А нижний правый ящик был заперт.
– Ключ есть? – спросил он, не оборачиваясь.
– Нет. Ваня всегда носил его с собой. Наверное, он был при нем… когда…
Громов кивнул. Ключа, как и всего остального, при убитом не было. Это было интересно. Убийца не просто ограбил жертву. Он целенаправленно забрал ключ. Значит, он знал о существовании этого ящика.
Он вернулся к вдове.
– Антонина Петровна, я понимаю ваше горе. Но сейчас любая мелочь может быть важна. Вспомните, пожалуйста, с кем ваш муж встречался в последние дни? Может, были какие-то странные звонки?